Кровавая графиня
Шрифт:
Один приказ сменял другой, и после нескольких часов лихорадочной суматохи служанки вконец выбивались из сил: бегая из комнаты в комнату, они приносили и уносили нужные госпоже вещи, при виде которых она, однако, отворачивалась. В дикой спешке они одевали графиню и тотчас же раздевали, примеряя десятки платьев.
Девушки немели от страха, боясь что-то перепутать, допустить малейшую оплошку. Руки у них тряслись, и неудивительно, что, причесывая госпожу, иной раз дергали волосинку, не то роняли ленту, заколку, булавку или что-нибудь подобное. Наказание обрушивалось на них незамедлительно. Случалось, госпожа всаживала горничной булавку под ногти, а когда та, теряя от боли и вида брызжущей крови сознание, вытаскивала ее, следовало новое наказание за строптивость. Раздетую догола девушку старые служанки вместе с госпожой опрокидывали на пол и стегали прутьями по пяткам, пока она не впадала в беспамятство. Другим жертвам разрезали кожу между пальцами или всаживали иголки в молодые груди. По замку разносились крики страданий и ужаса.
И под конец, когда госпожу уже наряжали, точно юную девицу, Анна, Илона и Дора оттаскивали по ее выбору отчаянно сопротивлявшихся девушек в подземелья замка. И на следующий день служанки не могли доискаться двух-трех своих подружек.
Особую жестокость при этом проявляла Дора, которую несколько лет назад нашла Илона и устроила на работу в замок.
Словно сам дьявол вселился в эту могучую, мужского склада бабищу. Она так изощренно истязает жертву, в способах наказания столь изобретательна, что Анна и Илона взирают на нее с ужасом и завистью, а графиня — с восторгом. Она относится к ней все более и более приязненно, как к равной себе.
Никто не знал, что происходит в подземельях. Илона, Анна, Дора и Фицко ни словом о том не заикались не только потому, что это им было строго заказано, но и по личным причинам. И все же страшные слухи ширились, и девушки держались от замка подальше…
Алжбета Батори тщательно закрыла за собой дверь спальни, повернула в замке ключ, потом подошла к высокой кровати. На четырех медных столбах над ней возвышался, играя многоцветьем, расшитый балдахин. Она взошла на ступеньку, отодвинула мягкие боковые занавеси пурпурного бархата и, упав в пуховые перины, целиком в них погрузилась. Тихая спальня огласилась судорожным, безутешным плачем.
Были ли это стенания господской гордости, так неслыханно униженной разбойником? Плач ли женщины, у которой отобрали самое любимое существо? Или, возможно, отчаянная скорбь по всей прожитой жизни?
Когда же она спустя изрядное время встала с кровати и прошлась по ковру, ей казалось, что цветы на нем оживают под ее ногами и горько стонут в какой-то таинственной печали…
Алжбета схватилась за голову — казалось, рой мыслей разорвет ее на части. Подошла к окну. Не собралась ли она отворить его, распахнуть ставни, дабы в комнату прорвались лучи ясного солнца и одолели сумрак? Нет, нет…
Там у окна, в огромном венецианском зеркале, впитавшем в себя полумрак комнаты, графиня увидела себя во весь рост…
Она пристально всмотрелась, подошла к зеркалу еще ближе, словно спрашивая, кто, собственно, в нем отражен.
Хозяйка Чахтиц опустилась на высокую, туго набитую подушку и пристально осмотрела свое отражение на блестящей поверхности. Она увидела овальное лицо с мягкими чертами, бледное, холодное, как мрамор. На этом белом овале броско алели нежно очерченные губы. Большие темные глаза, обрамленные синими кругами, казались еще темнее. Волосы, черные что вороное крыло, расплелись и буйным потоком спадали по плечам и спине. Она смотрела в свои лихорадочно блестевшие глаза, прижав лицо к зеркалу так, что оно запотело от дыхания.
Кровь бросилась в лицо, бледное лицо вспыхнуло! Еще несколько морщин прибавились вокруг глаз и губ!
Еще недавно она могла их сосчитать…
А сегодня они змеятся вдоль и поперек, и их бессчетное множество — где коряво стягивая кожу, где нежной дугой углубляя бороздку от ноздрей к уголкам рта. И на лбу годы крест-накрест прокладывают свои следы. Высокий лоб словно сузился, и все лицо неузнаваемо морщится. А там, в темных волнах буйных волос, насмешливо серебрятся белые нити, словно чья-то злобная, невидимая рука с неодолимой настойчивостью вплетает их. Алжбета Батори нетерпеливо вырывает волосок за волоском, но с каждым мгновением их становится все больше. В руке у нее уже целый клубок этого серебра, и все равно там-сям белеют новые нити…
Внезапно из ее возбужденно вздымавшейся груди вырвался крик, будто графиня увидела призрак. Рядом с ее лицом возникло другое — изъеденное прыщами и оспинами, безжалостно обезображенное старостью. И уста призрака извергли чудовищное пророчество:
— Ничего, гордая госпожа, однажды и ты будешь так выглядеть!
Графиня и в самом деле видела это грозное лицо, видела его только вчера.
Хозяйка Чахтиц возвращалась на Вихре из Бецкова. Она уже скакала через Вишневое, когда перед нею словно из-под земли выросла старая Цвенгрошиха, сгорбленная высохшая нищенка с рябым лицом, опиравшаяся на суковатую, кривую палку, и ее губы прошепелявили учтивое приветствие:
— Дай Господь Бог тебе доброго дня, милостивая госпожа!
Пораженная неожиданным приветствием, графиня придержала скакуна. Почему-то ей показалось, что отвратительное лицо старухи ухмыляется. И она погнала коня на нее. Вихрь сперва заартачился, но, пришпоренный, все же послушался.
— Прочь с дороги, мерзкая ведьма! — крикнула хозяйка замка.
Она услышала всплеск: нищенка упала в канаву, полную воды после недавнего дождя. И тут же всадница ускакала прочь. Но нестерпимый для ее слуха голос настиг ее:
— Ничего, гордая госпожа, однажды и ты будешь так выглядеть!
Оглянувшись, она успела увидеть, как нищенка, мокрая с ног до головы, выбирается из канавы и с красным от гнева лицом грозит ей суковатой палкой. Это лицо въелось ей в память. Ночью она просыпалась несколько раз и видела ее перед собой, видит она ее и сейчас и слышит этот пророческий голос из беззубого рта: «Ничего, гордая госпожа, однажды и ты будешь так выглядеть!»
Ужас ее усиливался: из зеркала на нее смотрели два лица и с каждой минутой они все более походили друг на друга. Графиня закрыла лицо руками. Затем, словно задыхаясь, быстро расстегнула на стройной шее застежку кружевного воротника и обнажила грудь.
И с облегчением вздохнула. Признаки глубокого потрясения, отраженного расстроенными нервами в зеркале, рассеялись как дым. Женщина ладонью отерла лоб, словно после тяжелого сновидения.
Она внимательно осмотрела свои груди. Белые, как и ее лицо, еще минуту назад строптиво натягивавшие корсаж, они теперь устало повисли, словно увядшие розы.
При виде своих расширенных, черных глаз и увядавшей груди графиня ясно осознала, что стареет, но вместе с этой мыслью, как и всегда, когда она обнаруживала на своем теле отпечатки годов, в ней просыпалось сопротивление. Неприятие извечных законов природы, неизменного круговорота человеческой жизни. Каждая жилка восставала в ней против старости. Чтобы не поддаваться ей, Алжбета каждый день купалась в отваре чудодейственных трав, трепетным шепотом проговаривая на загадочном языке колдовские заклинания. Она не понимала смысла слов, но их звучание и таинственная музыка сладостно возбуждали ее. Каждый год в мае она бродила изо дня в день в высокой траве, переливавшейся росою, и нагая каталась по ней. Твердо веря в магическую силу майской росы, она с величайшим наслаждением охлаждала свое распаленное тело на травянистом ковре.
Но все напрасно.
Не оправдали себя даже уборы миявских красавиц, которые привозит ей Майорова. Напротив, талия полнеет и уже почти совсем сравнялась с бедрами. Неумолимо растущие слои жира скрывают четкие формы тела, и юношеский розовый оттенок кожи тускнеет.
Не стариться, все, что угодно, только не это! Теперь она полна решимости бороться против старости единственно действенным средством, о котором столько понарассказали Майорова и служанки, о котором она читала во всевозможных книжках.