Чтение онлайн

И в самом деле, госпожа скоро почувствовала облегчение и села в постели. Но чем меньше жгло рану на ноге, тем больше терзала израненная гордость при воспоминании об унижении, нанесенном разбойниками и дерзким поведением чахтицких горожан. Воспоминание о чахтичанах, ликовавших по поводу таинственного побега Яна Калины, вызывало в ней ярость. Ее лицо так чудовищно преобразилось, что Майорова испуганно соскочила со ступеньки у кровати.

— Горе им, не миновать им жестокой мести! — крикнула госпожа так злобно, что старые служанки отпрянули от двери, а девушки в зале затрепетали.

Взглянув на темную обожженную рану, смазанную черной пахучей мазью, она еще яростнее завопила.

— Две-три недели — и раны как не бывало, — успокаивала ее Майорова.

— И следа не останется?

— Возможно, и следа не останется.

— Возможно? — раздраженно переспросила потерпевшая.

— Я всего-навсего глупая тварь, — осторожно ответила Майорова, — умом не богата, разве что немного опыта накопила. Ожоги поменьше могу залечить и без следа. Но от такой большой раны, трудно сказать, не останется ли темный шрамик. Вот и думаю: не посоветоваться ли твоей графской милости с умным и ученым врачевателем? В Прешпорке, говорят, есть такой и творит будто бы чудеса.

Госпожа тотчас вознамерилась отправиться в Прешпорок. Все равно ей необходимо увидеть Дёрдя Турзо, подать жалобу на чахтичан, оказавших поддержку разбойникам, и попросить его послать в наказание в Чахтицы войско для защиты и поимки разбойников.

Майорова тщательно перевязала рану.

Утихающая боль, надежда на полное исцеление, возможность унизить Чахтицы и жестоко отомстить разбойникам ненадолго прояснили чело чахтицкой госпожи. Старые служанки, словно почувствовав это, поспешили войти с докладом.

— Ваша милость, госпожа, — проговорила с достоинством Дора Сентеш, — портнихи как раз закончили новое платье!

— Такого платья никто никогда не видывал! — добавила Илона.

— А не угодно ли будет госпоже сразу же и примерить его? — присоединилась Анна.

— Новое платье! — оживленно воскликнула госпожа, и мысль о том, как ее украсит розовая шелковая ткань, уже полностью поглотила ее.

В гардеробной она подошла к зеркалу, сбросила костюм миявской красавицы, и портнихи надели на нее ослепительный наряд, который словно пух несли на руках, безмолвно трясясь в предчувствии грозы.

В гардеробной царило гробовое молчание.

Госпожа надела новое платье. Подошла к зеркалу и оглядела себя со всех сторон. Потом наклонилась ближе к зеркалу и внимательно всмотрелась в свое лицо. Множество свеч заливало гардеробную ясным светом.

Лицо Алжбеты Батори было бледно, глаза запавшие, без блеска, на высоком лбу и вокруг рта просматривались морщины.

Вид увядающего лица, погасших глаз, исчезающая красота ужаснули ее.

Старые служанки хорошо знали, что, когда госпожа смотрит на себя в зеркало и зловеще хмурится, они должны пригнать к ней девушек, обвинить их в очередной оплошности, дабы госпожа утешила душу в зловещих расправах, в муках, воплях и ужасе трясущихся, визжащих и истекающих кровью юных созданий.

Дора подошла к госпоже, подняла подол платья и злобно закричала на портних:

— Кто из вас это подшивал?

Но ни одна из портних не созналась, все застыли, скованные страхом.

— Кто из вас, спрашиваю, это шил? — Старая бросила на девушек испепеляющий взгляд.

Тут уж и госпожа повернулась к портнихам, возмущенная обнаруженной промашкой.

— Швы неправильные, грубые, словно сработаны не тонкими нитками, а веревками! — вероломно мигнула Дора госпоже.

Алжбета Батори разглядывала правильные, тонкие швы. Но с каждой минутой они как будто утолщались на глазах, и лицо ее хмурилось все больше.

— Так кто же из вас шил это? — испытующе уставилась она на девушек. И, не получив ответа, ледяным голосом возопила: — Тогда вы все поплатитесь!

И тут же госпожа с тремя ведьмами-помощницами принялись за дело. Состязались в придумывании самых изощренных пыток, стараясь превзойти друг друга в жестокости. Крики истязаемых пробивались даже сквозь толстые стены и пропадали в сумеречных просторах рассвета.

Когда Алжбета Батори по совету Илоны оставила гардеробную, в которой двенадцать измученных портних лежали, словно на смертном одре, на черных платьях, выброшенных из сундуков, солнце уже медленно всходило на небо.

Алжбета Батори, сопровождаемая Илоной, Дорой и Анной, спустилась в подземелье.

В одном из коридоров Илона отделилась от них и направилась к узилищу, в котором находилась Мариша Шутовская.

В течение всей ночи девушка не сомкнула глаз. Выплакав все слезы, измученная усталостью и холодом, она на рассвете провалилась в глубокий сон, съежившись у двери.

Разбудил ее голос Илоны:

— Пойдем, голубка моя, я покажу тебе красивую куклу — с такой ты еще никогда не играла. Она вся железная…

Раскрытое предательство

Еще до рассвета Эржика с Михалом воротились в родной дом. С гулко бьющимся сердцем мчалась на скакуне Эржика, словно летела наперегонки со своими мыслями, выношенными ее воспаленным воображением.

Теперь она твердо верила, что Андрей Дрозд любит ее. Она поняла это, когда там, на косогоре, он обнял ее и горячо поцеловал в губы. Однако радость ее была неполной: что из того, что они любят друг друга, когда между ними такая пропасть? Она — дворянская дочь, а он — разбойник, которому никогда не дано знать, доживет ли до утра. Добросердные дамы ищут для нее по дворянским усадьбам знатного и богатого жениха, между тем как чахтицкая госпожа вынашивает против Андрея Дрозда самые что ни на есть жестокие замыслы.

Михал едва поспевал за ней. Хотя сердце юноши не было изранено любовью, глубокая печаль сжимала его. Он тщетно превозмогал себя, пытаясь избавиться от какой-то совершенно непонятной ревности. Эржика счастлива, она любит и любима, а вот для него ее счастье оборачивается подлинной мукой. Он тщетно осуждал и казнил себя.

Никто в доме не заметил их отсутствия, батрак, не желая разгневать молодого господина, предпочел держать язык за зубами. Они неслышно прокрались в свои комнаты и, уставшие, обессиленные волнениями, насквозь промерзшие, мгновенно уснули.

Но едва взошло солнце, как их разбудил дикий крик. Они вскочили, прислушались.

Беньямин Приборский, человек тихий и смирный, вопил сейчас, точно полоумный:

— Ты кого должен слушать, червяк ничтожный?

При этом слышались звучные шлепки — нетрудно было догадаться, что это затрещины, да такие, какие могла отвешивать разве что могучая и широкая ладонь отца.

Михалу удалось еще заметить уходившего со двора гайдука. Он стремглав понесся к Эржике.

— Нас предали! — взволнованно сообщил он. — Вон, смотри, со двора уходит гайдук чахтицкой госпожи, он видел нас и примчался сюда, чтобы сообщить об этом. А в горнице достается батраку за то, что умолчал о нашей ночной вылазке.