Чтение онлайн

Он по-прежнему не получал того, чего желал, и, что ещё хуже, всё время вынужден был напрягаться. Устраивать, искать и добиваться. Хотел и не получал, а само не приходило. Просто противоестественно!

Совсем не так представлял он себе рай с прелестной нимфой в объятиях!

А тут ещё этот канадский урод возвращается. На месяц раньше срока, кошмар!

Мысль укокошить урода сразу в аэропорту или, как вариант, по дороге домой Доминику в голову, к счастью, не пришла. Возможность оставаться в квартире вместе с хозяином тоже отпадала. Мир, к сожалению, состоял из неких непреложных правил, бороться с которыми представлялось совершенно бесполезным. Всё равно, что пытаться укусить гранит, да ещё прожевать, да ещё, чтоб вкусно было.

В самой глубине подсознания забитая, придавленная всяким мусором и старательно вычеркнутая из памяти едва рыпалась-таки мысль, что есть у него своё место, его собственное, за которое вовсе не надо бороться. Не нужно оно ему. Не нужно! Ни за что и никогда!

Но вредное подсознание оказалось упрямым. Не меньше своего хозяина, а то и поболе.

От прелестной нимфы помощи не было никакой. Не отдавая себе в этом отчёта, Доминик привык к Майке, которая обладала расторопностью, энергией, трудолюбием и находчивостью. А главное, любила его и, понимая его натуру, старалась по возможности выручать. Причём в ситуациях, когда мужу просто необходимо было что-то сделать, отдавала указания простые, понятные и абсолютно выполнимые, а уж если, часом, и противные, то, во всяком случае, совершенно обоснованные. Ровно того же он подсознательно ждал и от Вертижопки.

С таким же успехом мог дожидаться от коровы высокохудожественного танца живота.

Вертижопка была глупа решительно и бесповоротно. Притворись она огорчённой и расстроенной, слабой и беззащитной, нежным цветком, которому не выжить без поддержки могучего дуба, на который она надеется и уповает, в Доминике проснулся бы рыцарь. Мужские черты встрепенулись бы и ринулись в бой с враждебными драконами — глядишь, и победил бы. Однако Вертижопка обижалась и дулась, отворачивала милое личико и не скрывала своего неудовольствия. И что получалось? Мало того что от него требовалось проявлять безумную активность, так ещё приходилось всё время извиняться перед обожаемой Эмилькой не известно за что и каким образом. Надутая мордашка путала Доминику мозги и руки, уж не говоря о том, что не мордашка являлась главной ценностью Дульсинеи. А главной ценности он тоже не получал, поскольку не мог решить дела с разводом.

Результат был предсказуем. Доминик вернулся домой.

Дети совершенно случайно проявили чудеса дипломатии. О папе маме донесли, а о маме не сказали папе ни слова. Харальдом восхищались отдельно.

А посему Доминик, войдя вечером в нежелаемый и отвергаемый дом, где намеревался быть глухим, немым и слепым, так удивился, что моментально лишился намеченных дефектов. Майка в спальне собирала большой чемодан, раздумывая как раз, брать ли вечернее платье.

Вечернее платье? В поездку и, по всей видимости, деловую? Обычно она брала нормальную одежду. Ну, понятно, что-нибудь поприличнее на всякий случай захватывала — костюм какой… Но вечернее? Что бы это значило? Может, переезжает?

Сдержаться Доминику не удалось:

— Ты, может… уезжаешь?

Майка оглянулась и, стоя перед зеркалом, приложила к себе платье, не проявив никаких эмоций, кроме общего хорошего настроения.

— Кажется, похудела, в самый раз будет. Да, у тебя будет пара спокойных дней в обществе послушных детей, прекрасно со всем справишься. Ведь я правильно понимаю — ты здесь поживёшь?

— С чего ты… — зарычал было Доминик, но прикусил язык, сообразив, насколько глупый вопрос собирался задать. Его большая спортивная сумка — вот она, а что такое он мог в ней принести? Картошку?

Майка принялась аккуратно складывать вечернее одеяние:

— Очень хорошо, что побудешь здесь, за детьми присмотрят, я уже договорилась, но отец всегда нужен. А так, делайте, что хотите, буду тебе благодарна, если вынесешь этот груз. Потерпи, а работать они совсем не мешают. Кстати, ты, конечно, в курсе… Юрек говорил, ты сам обсчитывал… Помнишь последнее, если смотреть с улицы, здание, чей фундамент заходит за ту большую липу — удалось тебе остановиться до неё? Это для меня важно, буду прикрывать всё в комплексе.

Огорошенный Доминик вдруг очутился в своей тарелке. Нормальный производственный вопрос. Декоратору нужна конкретика, а кто такой декоратор, он может и не знать. Чисто профессиональный разговор.

— Окончательно кромка фундамента заходит на одиннадцать сантиметров за ствол, — произнёс он совершенно нормальным тоном и с гораздо большим удовольствием, чем говорил до сих пор. — Меньше нельзя, если сохранять архитектурную концепцию.

— Отлично, — похвалила Майка, пополняя чемодан. — Меня устраивает. Не стой столбом со своей сумкой, твои вещи на прежних местах. Дети вот-вот придут, буду кормить их ужином, а ты — как знаешь.

Захлопнула крышку и вышла из спальни.

В кухне она остановилась, сделала глубокий вдох и очень медленно выдохнула.

А к Доминику вернулось забытое ощущение лёгкости и человечности.

Майка исчезла ранним утром, и Доминик умудрился поразительно безболезненно видоизменить свои взгляды на текущие жизненные обстоятельства. Дом, которого не было, вдруг как-то снова возник. Нет, его туда не тянуло, ничего подобного, но дом существовал. Мелькнуло было смутное желание привести гуда Вертижопку, но настолько смутное, неясное и едва различимое, что даже толком не оформилось. Опять же внутри Доминика что-то категорически сопротивлялось соединению дома с Вертижопкой, да и вообще сейчас он меньше всего был настроен анализировать свои чувства и ощущения, а потому убедил себя, что этот дом для небесного создания не годится.

Доминик настолько не ориентировался в истинных намерениях своей нимфы, что исключил как раз то, о чём та всю дорогу мечтала и старалась заполучить всеми правдами и неправдами. К счастью, он не информировал возлюбленную о своём решении, поскольку это было его и только его дело, да и вряд ли он сумел бы объяснить, почему так поступил, даже самому себе. Но, как бы там ни было, на душе сразу полегчало.

Приходя с одной работы, чтобы приняться за другую, он натыкался на разных людей и разные блюда, но далеко не всегда на детей. Томек и Кристинка возвращались обычно ближе к вечеру, когда вместе, а когда по одиночке, не преминув дать понять отцу, что не он один бывает занят. Дополнительно всякими разными делами. Ведь нельзя же ничего не знать и не пробовать. Вот он, Томек, уже точно знает, что не намерен становиться наркоманом. Видел тут троих, имел возможность за ними понаблюдать, весьма основательно понаблюдал и категорически отказывается. Гадость, больное дерьмо собачье, а не люди. Ему тоже предлагали попробовать — он не скажет, что ответил. Чтобы не выражаться. Зато Кристинка влипла. Её всю вторую половину дня промучили, и с неё хватит, хотя все девчонки жутко об этом мечтают.

Ужинали вместе, и Кристинка с мрачным удовлетворением только кивала головой, подтверждая слова брата, но не переставая жевать. Даже сквозь зацикленность на самом себе Доминика пробило любопытство: о чём таком мечтают все девчонки, ведь не о наркомании же?!

Оказалось, чтобы стать моделями.

— А никто не предупредил, что они должны делать до и между, — с обидой вставила Кристинка, перестав орудовать ложкой. На деле же выходило, что должны стоять и стоять, и стоять перед зеркалом на табуретке, и нельзя шевельнуться, ни чихнуть, ничего, а на них прикалывают разные там тряпки, а они колются — булавки, в смысле. А ещё руки вверх держать. А тётки вокруг болтают и дёргают, а ты всё равно стой. А потом в этом надо ходить, а оно страшно неудобное, а если потеряешь клочок такой приколотой тряпки, то сразу крик подымают. И снова стой. Ни есть не дают, ни пить, и ужинать нельзя, а те, старшие, уже дрессированные, могут одним салатом питаться или кусочком варёного мяса, совсем без вкуса…

— Она попробовала, — встрял Томек. — И я тоже, дала мне полкусочка.

— Я украла, мне можно есть, вот я и украла, — бодро подтвердила Кристинка. — Или полпомидора, но маленького. И они тоже должны стоять и стоять до страшного суда, я слышала, так те, старшие, говорили. И так всю жизнь. А страшный суд когда? Потому я и не хочу. Ни за что.

Доминик уже в середине леденящего кровь рассказа тоже расхотел становиться моделью. Что до наркомании, то согласился с сыном целиком и полностью. При этом он осознал, что в последнее время явно потерял контакт с собственными детьми, и возвращение близости было ему приятно.