Чтение онлайн

Я раздавил пальцами тело кузнечика и бросил его в траву.

Старый дом уставился на меня безглазыми окнами из-под скелета крыши. В серебряном сумраке пели цикады и попискивали птенцы куропатки. Выпрямившись, я услышал громкий звук, словно в кювете квакала лягушка-бык.

Я прислушался.

Кваканье повторялось размеренно, с интервалом в несколько секунд, словно для того, чтобы вдохнуть побольше воздуха. Звук был совершенно нечеловеческий.

Когда я двинулся дальше, пыльная трава в канаве немного шевельнулась, но не больше, чем ее могла бы качнуть лягушка. Я пошел дальше по дороге. У меня не было причин останавливаться из-за нечеловеческого кваканья лягушки… Хотя, если бы не головная боль, я наверняка понял бы, как важно, что я подсознательно определил это медленное кваканье как нечеловеческое. Никто не назовет кваканье нечеловеческим, если действительно квакает лягушка. Люди называют какой-то звук нечеловеческим только если предполагают, что его издал человек.

Еще через три четверти мили мне стали наконец попадаться признаки человеческой цивилизации — первые с тех пор, как я оказался на этой дороге из ночного кошмара. Первые признаки человека. И я почувствовал, что дыхание мое успокаивается, словно закончилась напряженная сцена в фильме, или словно я сам завершил какую-то изнурительную и страшную работу.

По обе стороны от меня уходили дорожки, огороженные неповрежденной увитой плющом каменной оградой. Левая дорожка вела к двенадцатифутовой зеленой изгороди из кустов калифорнийской бирючины, поросшей белыми, сладко пахнущими цветами, которые днем привлекают множество пчел. Справа, в высокой траве, виднелась выбеленная известью загородка от змей, окружающая старый яблоневый сад. Дорога тоже стала получше — она была уже не такой каменистой, немного более широкой и ровной. Похоже, что за последние сорок лет кто-то разок-другой ее ремонтировал.

Еще через несколько шагов над изгородью показалась красная крыша и свежевыкрашенный фасад дома. Вдоль дороги передо мной тянулась телефонная линия. Провод от последнего столба через зеленую изгородь был протянут к дому.

Этот тоненький проводок, небрежно брошенный на кусты, показался мне линией жизни. После долгой одинокой дороги среди безглазых домов и увитых ядовитым кумахом развалин, среди лесов, где исчезают безмолвные фигуры, у заброшенных придорожных полей, где лежит в сумраке моя старая искалеченная шляпа, после пения насекомых и моего проклятого одиночества — после всего этого я снова попал в привычный мир обычных нормальных вещей.

Я определенно не терял сознание и не впадал в каталептический транс. Я отчетливо помню каждую минуту того часа, который начался, когда я на закате свернул на дорогу Стоуни-Фолз. Может быть, даже слишком отчетливо. Ведь я тогда чувствовал себя таким дьявольски одиноким. Чувство заброшенности, впечатление, что я нахожусь в десятки раз дальше от людей, чем оказалось на самом деле, неприятная перспектива всю ночь шагать по этой каменистой, забытой Богом дороге — эти ощущения обострялись и усиливались с каждой минутой. Но на самом деле мое положение было не таким уж плохим. А теперь и вовсе наладилось.

— Для цивилизованного человека, — подумал я, — после обычной животной потребности в пище важнейшей является необходимость контакта с другими людьми.

У меня все еще болела голова, но череп уже не раскалывался надвое. И хотя по-прежнему многие мили отделяли меня от ближайшего города, а может быть, и от следующего дома, телефон гарантировал связь с целым миром и со всем сущим в этом мире. С ресторанами, такси, прачечными, гаражами и полицией, с последними новостями и с разговорами людей. Связывал так надежно, словно весь мир теперь находился за стеной соседней комнаты. Я был голоден, но благодаря телефону мог теперь получить еду или машину, которая доставит меня к еде. Я весь перепачкался, но теперь могу купить себе чистую одежду. Если я не смогу сам завести машину, все еще стоящую возле старого указателя у въезда, на ту призрачную, заросшую травой дорогу, мне достаточно позвонить, и механик из ближайшего городка быстро приведет ее в порядок. А если поблизости нет ни одного гаража — ничего страшного, придется выложить сотню долларов и вызвать механика из Питсфилда или из Данбери…

Чтобы в полной мере оценить пользу телефона, человеку нужно пройтись по такой мрачной дороге с раскалывающейся от боли головой.

Пройдя еще сотню футов вдоль зеленой изгороди, я увидел въезд на покрытую гравием подъездную дорожку со следами колес. Коттедж с красной крышей был всего в пятидесяти футах от меня. Это был полутораэтажный домик, построенный в Беркширском колониальном стиле. Стены были аккуратно побелены, а ставни выкрашены в красный цвет. На лужайке перед домом рос белый клевер и высокая голубоватая трава, За домом был разбит цветник.

Аллея вела мимо коттеджа к находящемуся в сотне футов за ним добротному гаражу, большому и современному, тоже с красной крышей и белыми стенами. В центре крыши на высоком шпиле был установлен медный флюгер в виде кузнечика. Я подумал, что он очень похож на знаменитый флюгер в Бостонском Фаней-Холле.

На дорожке перед входом в гараж стоял, загораживая вход, автомобиль со спущенными шинами. Слева я увидел аккуратно побеленный хлев и несколько курятников, хотя ни свиней, ни кур видно не было. Сзади на невысоком холме виднелась водяная мельница и бак для воды, дальше до самого леса тянулось каменистое пастбище с маленькими рощицами вечнозеленых деревьев.

Это была прекрасная деревенская усадьба с некоторыми городскими удобствами, «urbs in rure» [3] , на оборудование которого кто-то с удовольствием потратил немного денег и изобретательности.

Этот дом с высокими стрельчатыми окнами и крошечными окошками мансарды был построен, видимо, в восемнадцатом веке. Нынешний владелец восстановил первозданную красоту и благородство его облика, очистив от никчемной мишуры, которой пытались украшать его прежние хозяева. Я понял, что это дача какого-то образованного человека с простым вкусом, любителя старины и одиночества. Здесь он читает, а может быть пишет книги, и подолгу с удовольствием работает в саду. Наверное, это отставной преподаватель колледжа, подумал я. И, судя по фанейскому флюгеру, он из Бостона.

У края дороги, рядом с аллеей, я увидел прибитый к пятифутовому столбику почтовый ящик. На нем было написано под шаблон мелкими буквами; «А. Мак-Комер».

Эта фамилия, довольно-таки редкая, сразу показалась мне знакомой. Это не мог быть кто-то из медиков, потому что врач непременно указал бы здесь все свои звания. Любой из нас согласится появиться в обществе без штанов, чем без надписи «Профессор» или «Д-р Мед» на почтовом ящике или на двери дома. Я стал перебирать в памяти преподавателей мединститута и вдруг вспомнил: «Психопатология убийства» Адама Мак-Комера, наш учебник по медицинской психиатрии на старшем курсе.

Это был совершенно уникальный учебник. Я до сих пор помню его вес, снова вижу клеенчатый переплет мрачного коричневого цвета, под которым были тысяча двести восемьдесят семь страниц убористого текста с примечаниями и комментариями. Насколько я помню, полное название, написанное на титульном листе книги, было: «Избранные случаи, позволяющие подойти к изучению основных проблем психопатологии убийства, с кратким обзором некоторых аспектов искажения и расщепления личности у людей с выдающимися умственными способностями. Адам Мак-Комер…» — следующие полстраницы занимал перечень почетных званий и титулов автора. Для краткости мы называли эту книгу «Толстый Мак». Старый Адам хорошо знал психологию потенциального убийцы. Это длинное и скучное название были придумано специально, чтобы отпугнуть эксцентричных любителей острых ощущений, которые не имеют никакого отношения к медицине. Иначе, как объяснил Мак-Комер в одном из своих сухих примечаний, они могут найти в этой книге слишком много интересного для себя. Он хорошо знал, как сильно может повлиять эта книга на неподготовленный ум. И действительно, «Толстый Мак» никогда не казался нам скучным и тяжелым для чтения. Ярко и умно написанная, очень содержательная, эта книга интереснее чем любой роман описывала психологическое состояние убийцы и путь, который привел его к преступлению. Она навсегда останется классическим учебником, последним словом в этой области.

Конечно, этот А. Мак-Комер не может оказаться тем самым старым Адамом. Тот, наверное, давным-давно умер. Скорее всего, этот человек не имеет к нему никакого отношения и даже никогда о нем не слышал. Но все же Мак-Комер — очень редкая фамилия…

Я немного заколебался. Когда-то я восхищался «Толстым Маком» и знал наизусть целые параграфы из этой книги. В юности я был очень впечатлителен, и восхищение книгой перенес на ее автора.

Но все же я был не уверен, что мне сейчас хотелось бы встретиться с ним.