Чтение онлайн

— Бросайте оружие! — кричу я.

Тот русский, который только что кричал, поднимается и что-то говорит своим товарищам, лежащим на земле. Интересно, в какой степени они доверяют нам? Встают несколько красноармейцев. Они продолжают держать в руках винтовки.

— Бросайте винтовки на землю! — кричит им Вольдемар.

Русские снова кидаются на землю. Остается стоять лишь тот их товарищ, который переговаривался с нами. Теперь он держит руки над головой, продолжая кричать:

— Не стреляйте! Не стреляйте!

После этого он говорит что-то, обращаясь к остальным красноармейцам. Те один за другим начинают вставать, на этот раз без оружия.

Мне становится не по себе от такого большого числа врагов, и я не выпускаю из рук пулемет.

— Наши возвращаются! — раздается из блиндажа голос Фендера.

Я быстро оглядываюсь и убеждаюсь в правоте его слов: именно по этой причине противник и решил сдаться, решив, что мы собрались перейти в контратаку. Неминуемой гибели они предпочли плен. Я облегченно перевожу дыхание, чувствуя, что опасность миновала.

Пленные советские солдаты идут к нам, подняв руки вверх. Далее их конвоируют Фендер и еще три наших солдата. Всего пленных около шестидесяти человек. Все неплохо экипированы, все люди среднего и пожилого возраста, молодежи среди них нет. Среди них один офицер, а также пятидесятилетний солдат, который немного говорит по-немецки. Это бывший школьный учитель из Киева. Его тыловую часть перебросили на фронт всего три недели назад. Комиссары внушили им, что они не должны сдаваться в плен врагу, который подвергает пленных пыткам, а затем расстреливает. В ответ на вопрос, почему они все-таки сдались, бывший учитель отвечает, что за последние недели отступления немецких войск большому количеству русских военнопленных удалось бежать от нас. По словам беглецов, их заставляли работать на немцев в тыловых эшелонах. Но эти пленные ничего не рассказывали о случаях зверского обращения, понимая, что следует вести себя осторожно, если они наткнутся на части войск СС. От русских военнопленных мне часто доводилось слышать о том, как с ними обращались немецкие солдаты-фронтовики. Эти рассказы служили целям большевистской пропаганды, чтобы красноармейцы верили в то, что лучше сражаться до последней капли крови или пустить пулю себе в лоб, чем сдаться в плен. Нисколько не сомневаюсь в том, что именно этот страх часто заставлял русских солдат проявлять невероятное сопротивление в самых безнадежных ситуациях. Но то же самое касается и нас. Я своими глазами видел последствия зверских расправ с немецкими солдатами, и страх подобной судьбы часто оказывается сильнее страха погибнуть в обычном бою. Но нам также известны и случаи бесчеловечного обращения русских со своими соотечественниками и даже убийства, когда комиссары пытались переложить вину за них на немецких солдат, особенно в безумные дни нашего отступления. Дальше в этой главе я поделюсь своим личным опытом, касающимся этой темы.

Когда пленных отправляют в тыл, наступает затишье. Профессор и Отто Крупка, которых недавно произвели в унтер-офицеры, приходят в наш окоп повидаться с нами.

— Что там с танками? — спрашиваю я.

— Их подбило наше противотанковое орудие, — печально отвечает Отто.

Профессор настроен более оптимистично.

— Это было что-то! Ты замечательно встретил русских пулеметным огнем! — делает он мне комплимент.

— У меня не было другого выбора.

— Вы же, парни, бежали, даже не попрощавшись с нами! — язвительно замечает Вольдемар.

— Мы бежали вслед за лейтенантом, — оправдывается Отто. — Когда появились танки, весь левый фланг снялся с места. После того как они уничтожили наше противотанковое орудие, их уже ничем нельзя было остановить.

— Вас никто ни в чем не обвиняет, — говорю я. — Если бы мы раньше заметили их, то бежали бы вместе с вами. Но так уж случилось, что было уже слишком поздно.

— Если бы не наш подносчик Йозеф Шпиттка, то мы все лежали бы здесь мертвыми, — сообщает Франц Крамер, явно нервничая.

Что касается нашего лейтенанта, то для него в этом тяжелом оборонительном бою не было ничего необычного. Он, пожалуй, не станет разговаривать с нами, потому что понимает, что мы о нем думаем. Лейтенант ждет, когда вместе соберутся последние солдаты нашего подразделения. Он, видимо, все понимает по нашим лицам. К нам подходят остальные солдаты, которые хотят знать подробности случившегося. Лейтенант общается только с Вольдемаром, командиром нашего отделения. Позднее мы узнаем, что он получил Железный крест 1-го класса за свой гипотетический героизм. Мы быстро забываем его, потому что в конце февраля командиром нашего эскадрона назначают уважаемого нами обер-лейтенанта Морица Оттинген-Валлерштейна.

Наступает вечер. Небо затягивается тучами, сквозь которые тускло мерцают звезды. Вахмистр Фендер говорит, что мы должны в 21:00 оставить наши позиции.

Наша часть собирается в нескольких километрах к западу от этого места. Приступаем к созданию нового оборонительного периметра. Хотя нам и удалось остановить стремительно наступающего противника, мы тем не менее вынуждены занять новые позиции, потому что русские, не встретив никакого сопротивления, обошли нас с обоих флангов, намереваясь взять в клещи. К сожалению, не всем удалось вырваться из окружения. Подобная безнадежная ситуация повторяется практически каждый день. За последнее время мы потеряли Франца Крамера, который, очевидно, не смог скрыться, поскольку нес тяжелый станок пулемета и попал в руки врага.

Мы постоянно пытаемся отбросить противника назад, однако это почти безнадежное дело, потому что мы безостановочно отступаем. Как только солдат пускается в бегство, ничто уже не способно заставить его остановиться и ждать неминуемого приближения врага.

Нам удается собраться вместе лишь 28 февраля, когда мы прибываем в Николаевку. Нами командует всеми уважаемый командир эскадрона, который после отпуска по ранению возвращается в нашу часть. Мы какое-то время сдерживаем наступление советских войск и даже предпринимаем несколько удачных контратак, но после того, как русские снова обходят нас с флангов, нам в очередной раз приходится отступить.

За деревней Петропавловка после неожиданной атаки советских войск мы вынуждены рассредоточиться. Мы не спали уже несколько суток и сильно устали и поэтому, выступая в роли арьергарда нашей части, ищем жилье в домах на окраине деревни. Через некоторое время с криками «ура» в деревню врываются советские солдаты, сметая все на своем пути. Мы с Отто Крупкой еле успеваем выскочить через окно в задней стене дома. Мне приходится оставить пулемет, да и вряд он помог бы мне, потому что патроны давно кончились.

Позднее, продолжая отступать, мы с Отто наталкиваемся на других солдат из нашего эскадрона. Усталые и голодные, мы медленно тащимся по разбитым, утопающим в грязи дорогам. Однажды мы с Отто отстаем от товарищей и оказываемся одни. Позднее нам удается присоединиться к боевой группе, набранной из солдат разных частей. Начинается дождь, и грязь становится непролазной. Ледяной восточный ветер насквозь продувает нас, выстуживая наши изможденные тела. Нас терзает мучительный голод. По ночам мы ищем пристанища в деревенских хатах. Как правило, они переполнены нашими солдатами. Комнаты забиты до отказа. Все сбиваются в кучу, чтобы было теплее. У солдат грязные лица, осунувшиеся от голода. Все тревожно прислушиваются к доносящимся снаружи звукам. Оружие есть лишь у немногих солдат.

Каждое утро — при условии, если Иваны не выгнали нас из домов — мы собираемся вместе и идем дальше на запад. В каждой новой деревне, в которую мы приходим, нам встречаются группы немецких солдат, отступающих под напором Красной Армии. Многие из них неверно оценивают скорость наступления советских войск. Эти люди — главным образом солдаты-тыловики, они служили на пекарнях, в ремонтных мастерских и в обозе и никогда не были на передовой. Порой мы натыкаемся на армейских чиновников, которым, видимо, впервые в жизни пришлось испачкать свои новенькие мундиры.