Чтение онлайн

Оказывается, что из трех пленных двое — женщины, которых мы называем партизанками. Говорят, что они даже более фанатичны, чем солдаты регулярной Красной Армии. Они признаются, что заблудились в тумане. Всего в их отряде было пятнадцать солдат. Мы также выясняем, что позиции советских войск каждый день укрепляются в численном отношении.

2 декабря. Густой утренний туман рассеивается. В направлении железнодорожной станции Чир значительно усилилась активность вражеских войск. Иду по траншее к стрелковой ячейке Мейнхарда. Он о чем-то разговаривает с Дерингом, который рассматривает вражеские позиции в полевой бинокль.

— Деринг полагает, что русские готовятся к наступлению, — поясняет Мейнхард. — У них много машин и танков. Они, по всей видимости, подвозят на грузовиках пополнение.

Мейнхард раздражен тем, что противник смело и спокойно накапливает силы на нашем участке фронта.

— Эти свиньи прекрасно знают, что у нас нет артиллерии, иначе они не осмелились бы так открыто готовиться к наступлению, — ворчит он.

Мы еще один час наблюдаем за действиями врага. Становится ясно, что основная часть формирования Красной Армии отправляется на юго-восток, к Верхне-Чирской. Еще одна боевая группа противника, предположительно, намерена захватить мост через Дон. Если красноармейцы займут мост, то окажутся у нас в тылу, и мы попадем в окружение. Судя по всему, наступление русской пехоты будет поддержано танками. Три бронемашины уже приближаются к нам, двигаясь вдоль железнодорожного полотна.

Неожиданно слышим в воздухе гул авиационных двигателей.

— Это наши «штуки»! — возбужденно кричит кто-то. Напряжение мгновенно отпускает нас, мы радуемся, как дети, только что развернувшие пакет с подарком. Значит, связь с Верховным командованием все-таки есть! Неужели помощь, наконец, придет к нам с южного берега Дона? Лишь позднее я понимаю, что на самом деле никакой связи нет: пилоты просто поняли, что происходит у нас, и повели себя соответствующим образом. Спустя какое-то время в небе снова появляются «штуки», но они ничем не помогают нам. Тем не менее каждое их новое появление вызывает у нас радость, мы возбужденно машем руками, приветствуя наших летчиков. Пусть на короткое время, но они все равно поднимают наш дух.

Сначала мы видим три «штуки», затем еще три. Их атака на расположенные впереди позиции противника превращается в захватывающее зрелище. Даже у нас, не участвующих в нем, по спине пробегает холодок. На обтекателе двигателя бомбардировщика нарисована жуткая акулья пасть, она может показаться противнику грозным предупреждением и напоминанием о грядущей катастрофе. Самолет сначала опрокидывается на бок, затем, сопровождаемый воем сирен, который с каждой секундой делается все громче и громче, устремляется к своей цели. Сбросив бомбы, самолеты взмывают ввысь, после чего делают новый заход на очередную цель. Психологическое воздействие на беззащитных жертв, несомненно, велико. Тем, кто внизу, наверное, кажется, что сверху на них обрушивается ад.

Через несколько минут в чистое небо поднимаются облака черного дыма. Мы замечаем, что советские танки начинают двигаться зигзагом, чтобы не стать жертвой пикирующих бомбардировщиков. У них нет никаких шансов на спасение, потому что «штуки» раз за разом сбрасывают на них свой смертоносный груз.

Отбомбившись, самолеты разворачиваются и скрываются за горизонтом. Облака дыма свидетельствуют о количестве уничтоженных наземных целей — главным образом машин, танков и артиллерийских установок. «Штуки» сделали большое дело — наступление русской пехоты южнее Дона остановлено. Мост через Дон остается в наших руках. Но сколько продлится подобное положение?

3 декабря. Нам приносят скудный паек — полкотелка говядины на четверых и галеты, а также холодный жидкий кофе, который приходится разогревать на печке. Этот скудный запас пищи нам придется растянуть до завтрашнего вечера. Громмель скрупулезно делит галеты и следит за тем, чтобы всем досталось поровну. Вчера мы получили больше еды — одну буханку хлеба на троих.

На данном этапе войны голод постоянно главенствует над всеми мыслями. Еда — главная тема всех наших разговоров. Она снится мне почти каждую ночь, например жареное мясо. В таких случаях очень не хочется просыпаться, потому что утро начинается с голодного урчания в желудке. Жизнь становится сносной лишь после того, как мы получаем положенную нам пайку армейского хлеба. Я медленно жую его, смакую каждый кусочек. Хлеб кажется мне лучше любого пирожного, никогда не думал, что он может быть таким вкусным. Однако бывают такие дни, что мы не получаем ни крошки. Вот уж действительно — хлеб может быть на вес золота.

Глава 5

КРОВАВО-КРАСНЫЙ СНЕГ ПАДАЕТ НЕ С НЕБЕС

4 декабря 1942 года. День начинается так же, как и вчера. Небо чистое, видимость хорошая. Однако чуть позже небо затягивается облаками и становится пасмурно. Днем идет снег. Ветер усиливается, и начинается метель. Очень быстро взрыхленная взрывами земля делается белой и чистой. Чтобы согреться, начинаю расчищать от снега траншею. Вейхерт убирает снег возле нашего пулемета, чтобы он не мешал вести огонь во время боя.

Иду по траншее в соседний блиндаж навестить Вариаса, Зейделя и других. Они растопили печку докрасна. Когда я увидел Вариаса, то не смог удержаться от смеха. Он лежал на топчане, но его ноги были не видны, они уходили в земляную стену. Блиндаж у наших соседей такой же, как и у нас, прямоугольный крытый окоп, но он был слишком узким для длинных ног Вариаса. Чтобы разместиться поудобнее, ему пришлось выкопать в стене дополнительную нишу. Рядом с ним на охапке соломы лежат два солдата. Оба спят и сильно храпят при этом. Слышу, как у них урчит в животе. Поймав мой взгляд, Вариас поясняет, что во сне человек не так сильно теряет энергию. Зейдель стоит у печки и варит суп из накрошенных в набитый снегом котелок кусочков галет. По его словам, это лучше, чем грызть сухие галеты. Пожалуй, он прав, надо будет как-нибудь последовать его примеру. Из блиндажа Мейнхарда доносятся звуки губной гармошки. Это Курат наигрывает какую-то печальную мелодию, навевающую мысли о доме.

В тренировочном лагере нам без устали объясняли, как пользоваться оружием для того, чтобы убивать врагов. Мы получили хорошую подготовку и были горды тем, что будем сражаться за фюрера, отечество и народ и, если нужно, отдадим за это жизнь. Но никто никогда не говорил нам о том, что нам придется пережить, прежде чем нас убьют. Смерть может принять самые разные формы и не обязательно окажется мгновенной. За последние дни, которые мы провели здесь, мы слышали жуткие крики и стоны раненых, умиравших на снегу. При мысли об этом становится страшно — ведь такой конец может ожидать любого из нас, и на помощь нам никто не придет. Нам не говорили, что такое может случиться с каждым; нас не учили, как бороться с тревогой, которая разъедает душу, как кислота, и которая сильнее чувства долга. Считается, что каждому солдату приходится самостоятельно решать подобную проблему. Эту тревогу приходится скрывать сильнее, чем прочие чувства; нельзя, чтобы кто-нибудь видел, что ты встревожен. Если ты не сможешь ее утаить, то тебя просто посчитают трусом, как, например, в случае с коротышкой Громмелем, который даже во время боя не может заставить себя стрелять во врага.

Вейхерт заметил, что Громмель не может целиться и нажимать на курок. Даже когда его заставляют стрелять, он закрывает глаза и только после этого стреляет, не видя, попадет ли в цель. А ведь он был лучшим стрелком в тренировочном лагере. В чем же тут дело? Неужели его подводят нервы, когда он видит врага, так же как и Петча? Вейхерт также заметил, что при каждой атаке противника он ведет себя как парализованный, а глаза его моргают и слезятся, как будто у него лихорадка. Может быть, я поговорю с ним об этом, ведь от поведения в бою одного человека зависит безопасность каждого из нас. К сожалению, такой возможности мне не представляется, потому что следующие несколько дней мы без конца отражаем атаки противника. Редкие минуты затишья мы — кому не нужно заступать в караул — используем для сна, потому что испытываем постоянную усталость.

Вечером снова прихожу в блиндаж Мейнхарда. Унтер-офицер Деринг тоже здесь. Он говорит, что когда представится такая возможность, то сходит в деревню забрать свою губную гармошку. Возвращаясь в свой блиндаж, слышу, как Курат снова выводит мелодию на губной гармошке. Я еще не знаю, что вижу его в последний раз: он и еще один солдат очень скоро погибнут.

5 декабря. Ночью снова шел снег. Утром, когда Вейхерт и Свина будят меня, я слышу доносящуюся со стороны деревни перестрелку. По словам Вейхерта, бой только что начался. Они со Свиной вернулись с наблюдательного поста и не заметили ничего необычного, но когда вернулись в блиндаж, в деревне разразился настоящий ад. Морозный воздух наполнен свистом снарядов, перемежающимся треском пулеметных очередей и винтовочных выстрелов.