Чтение онлайн

…Бой затих. Смирившись с потерей не только дома, но, считай, почти всего квартала, «румыны» успокоились. В прогорклом от оседавшей копоти доме можно было на время укрыться, передохнуть. Вышедшие из убежищ, во дворе стали появляться жители. Вскоре они принесли еды, вина, воды. Казаки наперебой вспоминали разные подробности боя. Нервы «оттягивались», потому, даже несколько дурачась, «прикалывались» — вспоминали, казалось, смешное…

— …«Кулачок» чуть сзади меня бежал, а я только за угол, и вот он — «румын»! Вдоль стены мне навстречу летит. Я на курок, а автомат — щёлк!..Пустой! Секунда, и — скачком я опять за угол! Чуть Сашку с ног не сбил, — рассказывал разгоряченный боем Смолин. — …Во, бля, чуть не влип — не заметил, как патроны кончились! За пару секунд вставляю новый магазин, прежний просто под ноги упал…, дёрнул затвор!.. Буквально миг на оценку ситуации: справа асфальт — укрыться негде, но ведь и «румыну» тоже негде — там тоже везде только асфальт да трава!.. Сашка рядом с автоматом наизготовку распластался у стены, спрашивает: «Что там?». «Румын», — говорю ему. — Держи угол… Прикрой». И тут из-за угла: «Э-э-э!.. Ты кто? Эй, слышишь?..». Мы с Саней аж опупели от такого любопытства! А этот всё кричит-спрашивает: «Кто такой?..«…Да где ж он, думаю, там? Достаю то Наташкино зеркальце, и аккуратно так пальчиками высовываю его за угол. «Ага, вот!..», — заметил я его. Метрах в тридцати от угла стоял, из-за небольшого выступа стены выглядывал, автомат — на угол под прицел… «Э-э!.. — опять кричит. — Ты чё там блестишь? А ну выходи!». «Ага. Щ-щас! Разбежался!..» — вынул я из «эФки» чеку, и, не выглядывая, за угол её!.. «Э-э! — слышим, — Ты чё там бро…?» Ба-бах — рванула, милая!.. Выглядываем — всё, отчёкался… Я у него хоть магазинами да патронами 7,62 для своей «дур-машинки» разжился. Сашка его красный «военник», автомат румынский — с ручкой на цевье, и каску с белой полосой «Бене» отдал… Волонтер это был. Из Фарладан…Растерялся, наверно. Молодой ещё. Видимо, только недавно на «вахту» приехал, а тут бой!.. Может, вообще его первый. «Комбез»-то на нём совсем свежий был…

Про фарладанских волонтеров парни уже были наслышаны. Не люди, говорили, — волки! Откуда в этих, в основном деревенских парнях, столько патологической ненависти, столько звериной жестокости? Не от тупости же…

«…В конечном счете, это ведь не Влад его убил. Это — ещё одно преступление Снегура и его «Народного фронта…». Во имя чего только?».

— …Влад, жаль ты не видел, как «Филин» с «Тумаком» на пузе «рвали»!.. — коротко хохотнув, своим звонким голосом сказал Валера Липов. Передав «цинк» и засунув в кармашек перешитого «лифчика» длинный «рожок» милого его сердцу РПК, с улыбкой во всю ширь, продолжил: — …Смотрю, они в полсотни метров справа от меня под ветки поваленного клёна нырнули. И как только ты ударил за «сталинкой» — уж «голосок»-то твоего АКМа ни с каким другим не спутаешь, — вылетает из-за угла «полицай»!.. В серой форме. Я только его на мушку…, как из-под клёна по нему две короткие!.. Враз завалили! И тут… Слышь, «походный», а на фига вы по нему вдобавок ещё и «трассером»-то ударили? К тому же длинной очередью…

— Не видно же…, до него почти сотня метров было, — ответил Вадим. — Вдруг не «завалили», а только ранили? А может, его просто испугали?…Притворился «румын»? Допускаешь такое? Ну, во-первых: обидно б было, а во-вторых: там же наши бежали, что если бы он потом им в спину?.. А так — строчка «трассеров» упёрлась в него — гарантированно…

— А-а, понятно…Я как увидел длинную «трассу», подумал: вот дурни! Ведь «засветились» — сейчас «балалайками» накроют! У «румын» всё ж пристреляно!..

— Как только у «Фила» автомат пустым затвором клацнул, он мне: «Всё, Виталя, «линяем» отсюда!«…Перекатом и быстренько по-пластунски. Прям вовремя! Только мы броском вперед, а позади ка-а-к шарахнет!!! Припечатались, вжались в траву, и скорей ползком оттуда. Я глянул назад: точно, где лежали, там мины аккуратненько всё перепахивают! Как пух в курятнике, лишь листья летают…

— …А удирали они оттуда, как… Влад, ты когда-нибудь видел, как вспугнутые ящерки разбегаются?…Если не на яву, так хоть по «телеку»? Аналогичное было зрелище — драп по-пластунски!.. — и Валерка образно, под смешок парней, показал, как… — Это надо было видеть!.. Ха-ха-а!..

— Подождите-ка…,- настороженно проговорил стоявший у окна Толик — могучий запорожский хлопец. — Да тихо вам!.. — уже рявкнул он на вмиг притихших казаков, сидящих на полу. Враз все, превратившись в слух, уставились на оконный проём, готовые, как пружина, сию же секунду сорваться с места.

— Разгалделыся тут…, ржуть…,- недовольно проворчал он. — Послухали б, як вин гарно спивае…

Облегченно выдохнув, казаки аж обмякли. Где-то вдалеке была еле слышна какая-то бубнящая мелодия.

— Это ж Розенбаум!..

«Точно — он. А песня-то какая!.. Ух!..» Кто-то из казаков вполголоса начал подпевать. За ним второй, третий… И вот, уже не выдержав переполнявших их эмоций, казаки громко и все разом подхватили:

Та, услышанная, песня доносилась квартала за два отсюда из уцелевшего уличного репродуктора. Репродукторы городской радиосети в Бендерах были установлены после апрельских событий. И сейчас их часто включали, передавая сводки, объявления и постановления штаба обороны города и правительства ПМР. Переключали и на «Радио Приднестровья», где транслировались и песни. Но не «попсу», а иной раз такие, от которых в этих условиях зубы сжимались и мороз по коже!.. Бернес, Трошин, Хиль, Бичевская, Розенбаум, Шевчук, Цой, «Каскад», «Голубые береты»… И, как гимн:

…Пронзительно-жуткое своей сиюминутной правдивостью впечатление испытали вилимские казаки в один из первых дней в Бендерах, когда на улице грохотал бой, а над головами, как с Небес, раздавался громкий трагический голос Игоря Талькова:

Такая вот война. Под музыку. Воевали под песни. И погибали…

«Страшно ли в бою?». Об этом парни не говорили. Да конечно страшно!.. Когда сердце сожмётся в комочек и ледышкой скользнет по ребрам вниз — это страх! Ведь только дураку не дано бояться смерти. Но, говорили, что в бою как-то не думаешь об этом, или стараешься не думать. Иногда — просто некогда. Часто, мол, жуткое сознание опасности приходило уже потом. Что — притупляются чувства? Нет, наоборот — обостряются. Окружающий тебя мир: природа, люди, чувства воспринимаются острей и ярче. Будто всё твоё существо ускоренно пытается вобрать в себя все краски жизни, всё то, что раньше особо и не замечалось, казалось само-собой разумеющимся. На войне человек быстрее и, вроде бы, более осознанней делает выводы. Появляется уверенность. Или это «зачерствелость»?.. Просто в душе каждого происходит какой-то надлом. Какой — в этом пусть психоаналитики разбираются. То, что было когда-то само собой разумеющимся, привычным в жизни, отодвигается в сторону, и входит что-то новое. Но что?.. На каждодневном контрасте со смертью — новое восприятие жизни? Или привычка к смерти? Вряд ли… «Человеку вообще необходимо думать о смерти — от этого он становится лучше. Меняется его отношение к миру, к людям, к самому себе…», — сказал однажды Михаил Шемякин, знаменитый художник и скульптор. На войне можно привыкнуть к мысли о смерти, но не к самой смерти. Смерть — это отрицание права на жизнь. Это состояние, когда всё случается без тебя, кроме тебя, после тебя. Потому и саму эту мысль гонишь от себя — «…могут убить, лишить жизни и вот этого огромного живого мира, в котором так много прекрасного, любви, света и звуков? Нет уж, костлявая, извини-подвинься…».

Да и осознание-то войны к парням пришло не сразу. Не то, поверхностное, а глубинное осознание. До этого — будто присутствовали в игре. Но ведь игра и отличается от реальности тем, что ответственность за её исход условна.

Это произошло только на третий день. До этого, как признались, было ощущение, как от просмотра видео-боевика…Под конец того дня наступило затишье. День был серым и чуть прохладным, небо затянуто сплошной пеленой, прошел моросящий дождик. Вечер же выдался теплым и тихим, с мягким закатом, когда солнце не багровым шаром настырно тянется вниз, чтоб поскорее окунуться за горизонт, а как бы в раздумье зависает неподвижно на склоне средь непорочно-белых, легких и прозрачных, как марля, перистых облаков, и терпеливо ждет, всё ли там, на земле, готово к ночи, не застанет ли кого темень южного неба врасплох. В блаженном состоянии от тишины, этого ленивого вечера со щебетанием птиц в листве, угарного аромата роз на клумбе и плотного ужина в «Тигине», покуривая, казаки сидели у крыльца штаба, спокойно, но не без удивления взирали, как через привокзальную площадь, не спеша, с корзинками и авоськами шли несколько пожилых женщин, и, что-то смешное им рассказывающий, мужичок. Казаки так никогда через площадь не ходили. Если уж вдруг приспичит, то только бегом и по одному. Ведь здесь же у «румын» каждый метр минометчиками пристрелян.«…Для них будто и нет войны. Видимо, с огородов из-за «железки» домой идут…», — только и успел подумать Михайлов, как вдруг рядом — резкий визжащий треск!.. Ещё!.. И ещё один!.. Мины!!! В мгновение парни растянулись на асфальте. И тут же — короткий душераздирающий вопль, громкий стон и крик: «Помогите!..«…Там, где только что шли старушки, медленно оседая, расползался прозрачно-сизый клочок дыма. Мина попала в середину их беспечной компании. Прямо под ноги. Взрыв раскидал и разорвал их в клочья!.. Даже от крыльца «Тигины» была видна разбрызганная по асфальту кровь… Подскочив, казаки, не думая, бросились туда. Впереди со своей санитарной сумкой бежал Лекарев…

Кровь убитых и раненых за те первые два дня уже проходила перед глазами парней. Но увиденное сейчас просто шокировало!..Троим помочь было уже нельзя. Зрелище ужасающее! Искромсанные осколками, распотрошенные окровавленные тела. Оторванная рука в стороне, вырванные взрывом куски, перебитые ноги… А когда увидели содранную осколками мины кожу с тела женщины!.. Это даже для Лекарева — хирурга-профессионала, привыкшего к крови, было тяжелым испытанием. Славка, в перепачканной кровью — от плеч и до… — «камуфляжке», метался среди тех, кому ещё можно было помочь, делал всё возможное, чтоб облегчить нечеловеческие страдания, хотя понимал — многие из них обречены… Рядом с ним — Борис с Вадимом, оторвав, державшуюся лишь на лоскуте кожи, голень женщины, перетягивали окровавленную культю резиновым жгутом…: — Славка, промедол давай!..

— «…Падаю среди раненых, начинаю делать внутривенные, — рассказывал Лекарев корреспонденту газеты. — Рядом помогает Саша Ивашко, с другой стороны бежит Смолин. Снова крик о помощи. Бегу туда, вижу — раненая молодая женщина. В болевом шоке. Я всю жизнь работаю врачом, профессионал, всякое видел, но такого… Её живот буквально был разворочен осколками, видны внутренности, печень разорвана. Понял сразу — не жилец. Но сделал всё, как положено. Потом узнал — умерла в «скорой»… Раненых вынесли. Из семи только двое остались жить».