Чтение онлайн

На одном заседании Думы Марков выразился еще гораздо сильней: "Мое мнение об еврейской расе всем известно: это преступная раса человеконенавистническая! Ввиду непреложности этого факта, все ограничения, примененные к ним в прошлом, должны оставаться в силе и в наше время. Права евреев были урезаны в прошлом не по злому умыслу других народов, включая и русский народ, а потому что все государства и народы должны были защищать свое благополучие, да и спасение души своей, против преступной еврейской расы.

Русский народ не в силах защищать себя от евреев их же методами. Сила евреев невероятна, почти сверхъестественна.

Я утверждаю, как я утверждал и в прошлом, касательно евреев, что подавление чуждой народности не идет в разрез с принципами мудрого государственного управления".**

Отец Пранайтис торжественно заявил, что, написав свой памфлет, он рисковал жизнью, так как евреи за это могли его убить и что он во второй раз рискнул жизнью, раздавая свой памфлет на собрании Дворянского Объединения.

Герой не сразу получил свою награду; почему-то Дворянское Объединение не провозгласило его божьим посланником для спасения России; памфлет не был перепечатан, а Пранайтис не достиг мученичества.

Ему снова пришлось вернуться в свою провинциальную столицу Туркестана, и только спустя год, кто-то из киевской администрации вспомнил об его брошюре, и только тогда его вызвали, чтобы поручить ему роль эксперта еврейской религии.

(89)

Глава седьмая

РАСТЕРЯННОСТЬ В КИЕВЕ

В сентябре 1911 года царь исполняя свое обещание, прибыл в Киев на открытие памятника своему деду Александру II-му (чье убийство тридцать лет тому назад наложило роковую печать на последующие два поколения Романовых).

Среди цветов и фейерверков, Чаплинский особенно счастлив был осведомить царя, что в деле Ющинского (фактически превратившегося в дело Бейлиса) достигнут был определенный успех. К этому времени, все вместе взятые улики сводились к свидетельствам фонарщиков и Волковны, указывавших на Бейлиса, как на убийцу.

Этот доклад царю был третьим по счету; первые два были сделаны министром Щегловитовым.

Трагический инцидент испортил все торжества: во время парадного спектакля в киевском городском театре, молодой еврей Дмитрий Богров застрелил председателя Совета министров, П. А. Столыпина. Не дело Бейлиса послужило причиной убийства (оно еще находилось в зачаточном состоянии и не привлекало внимания еврейской общественности), но убийство это было для Бейлиса чревато последствиями.

Было с ужасом отмечено, что ведь Богров мог также легко застрелить царя, как и Столыпина. Если царь-антисемит проявлял большой интерес к развитию судебного дела о ритуальном убийстве, этот интерес должен был превратиться в нечто похожее на манию после убийства председателя Совета Министров, да еще в присутствии царя; и маниакальными должны были стать соображения Чаплинского, Щегловитова и их сообщников.

(90) Несмотря на консервативные, граничившие с реакцией взгляды Столыпина, крайне правые группы ненавидели его почти так же, как либералы и левые, и к тому же он был в немилости у самого царя по подозрению в либеральном уклоне, уже не говоря о прирожденной антипатии Николая к талантливым людям - но все это не помешало крайне правым элементам свирепствовать по адресу террориста-еврея, а заодно и скопом против всего еврейства.

В общем, инцидент этот явился добрым предзнаменованием для конспираторов; благоприятная атмосфера для судебного следствия была заново создана явно усилившимся покровительством царя антисемитским элементам.

К концу ноября Чаплинский отметил свою новую победу - он послал министру юстиции Щегловитову показание шпиона-арестанта Казаченко, которого жандармский подполковник Иванов посадил в камеру к Бейлису (с теми результатами, о которых мы выше рассказали). Щегловитов, в свою очередь, имел возможность доложить Николаю о поступивших к нему "прямых указаниях" на факт, что еврей Мендель Бейлис был одним из соучастников преступления.*

Киевские конспираторы теперь считали, что правительство в Петербурге достаточно скомпрометировано и кое-кто из заговорщиков начал безбоязненно высказывать свои до сих пор скрытые опасения.

Полковник Шредель, начальник киевского губернского жандармского управления и непосредственный начальник подполковника Иванова, излил свою душу в письме к директору департамента полиции в Санкт-Петербурге; письмо было помечено "лично, секретно, вручить в собственные руки".** Вот его текст: "...Суд, вероятно, состоится в апреле или мае сего года, и продолжится приблизительно 10 дней; в настоящее время дальнейшее расследование по делу об убийстве Андрея Ющинского производится моим помощником подполковником Павлом Ивановым. Это расследование главным образом вращается вокруг Веры Владимировны Чеберяк и вокруг профессиональных преступников тесно с ней связанных; эти последние: (тут следуют семь имен, среди которых имена "тройки", Ивана Латышева, Петра Сингаевского и Бориса Рудзинского)".

(91) "Можно с определенной вероятностью предположить, что мальчик Ющинский оказался случайным свидетелем одного из преступлений этой шайки, и они, испугавшись, решили с ним покончить. Принимая во внимание недостаточность улик против Бейлиса и достигший почти европейской известности интерес к этому делу, осуждение Менделя Бейлиса может причинить большие неприятности высшим чинам министерства юстиции; оно может привести к весьма обоснованным упрекам в поспешности заключений и даже в односторонности проявленной во время следствия".

Месяцем позже полковник Шредель писал тому же лицу в том же духе (опять "лично", "секретно" и т.д.): "Я только хочу добавить - теперь стало совершенно ясно, что косвенные улики, собранные против Бейлиса, распадутся на мелкие кусочки... по принципу взаимного исключения, мы должны произвести расследование деятельности профессиональных преступников: Ивана Латышева, Бор. Рудзинского, а также Петра Сингаевского", (т.е. "тройки").

Эти два письма мы должны рассматривать в свете следующих фактов: киевская администрация еще осенью 1911-го года была осведомлена о всей негодности улик, собранных против Бейлиса; в июне ею был получен рапорт Кириченко о поведении Чеберяк во время допроса ее сына Жени; в августе Полищук сделал свой драматический доклад о последних минутах Жени.

Полковник Шредель, высший чиновник киевской жандармерии, был беспрерывно в курсе всех событий, а во многих случаях он был их направляющей рукой. Почему же в феврале и марте 1912 г. он пишет таким странным тоном, как будто он только что открыл причину для беспокойства?

Мы ничего не могли бы в этом понять, если бы не знали, что полковник Шредель сотрудничал с конспираторами до самого конца - не только до суда, но и после него, а эти "абсолютно секретные" донесения увидели свет только после открытия архивов в 1917 году, (т.е. после февральской революции).