Чтение онлайн

Люди, представшие перед этой комиссией, состояли из разного калибра бормочущих чиновников и просто негодяев, и напрасно было бы искать у них какого бы то ни было наличия собственного достоинства перед лицом постигшего их несчастия. Буквально через ночь, вчерашние властители, расхаживавшие с важным и напыщенным видом по своим учреждениям, превратились в виноватых, пристыженных людей, дающих показания против собственной своей развращенности и ничтожества.

Щегловитов извивался изо всех сил; Белецкий, вчерашний грозный начальник всей полиции, окончательно упал духом и стал хныкать: "Я краснею за себя приношу повинную..., что скажут гимназические подруги моей пятнадцатилетней дочки, товарищи моего сына?.. "Приношу повинную" - сплошное лицемерие; как и все остальные, Белецкий пробовал лгать и вывертываться и сдавался только под непрерывным допросом и при очной ставке с документами, им позабытыми и, увы! не уничтоженными.

Щегловитов и Белецкий самые важные свидетели в бейлисовском процессе, но показания Щегловитова представляют еще совсем особый интерес т.к. проливают свет на деятельность суда под его ведомством и в частности на его роль в деле Бейлиса.

Можно сказать, что заговор и провокация бейлисовского дела были кульминационным пунктом его карьеры. Характерно (125) для Щегловитова, что в самый год процесса, он в экстазе лживости хвастался в Думе и так же на судебном съезде, что именно он вдохновил русскую правовую систему и внес в нее такой дух благородства, какого она раньше не знала. "Россия, восклицал он, теперь дошла до вершины научно-современного отправления правосудия, а в ближайшем будущем она будет на уровне, не достигнутом западно-европейскими государствами, задолго до нас вступившими на путь цивилизации."* Можно сделать заключение о концепции Щегловитова - "научно-современного отправления правосудия" из стенографического отчета собственных его высказываний перед Чрезвычайной Комиссией. "После моего назначения министром юстиции", сказал он, "главной моей задачей была установка деятельности моего департамента на высоком уровне Судебных Уставов 1864-го года".

"Каким способом вы собирались этого достичь?" - спросил его председатель Комиссии. "Посредством выбора ответственных чиновников", ответил Щегловитов. "Каков был ваш критерий?" - На это последовал ответ, что он выбирал людей с твердым характером, с монархическими принципами, способных охранять закон. На это председатель ему возразил, что такие качества нужны в политике, а отнюдь не в зале суда. "Да, это так", он ответил. К сожалению, из стенографического отчета нам неясно, какое впечатление произвело это чистосердечное признание.

До сих пор все было относительно просто; Щегловитов не отрицал что, будучи министром юстиции, он занимался политикой. Когда же председатель перешел к судебным делам, вся обезоруживающая искренность стала постепенно пропадать, уступая место увиливанию, двусмысленностям и потере памяти. "Не назначали ли вы или увольняли судей, считаясь с мнением частных лиц?" - "Я не помню", последовал ответ.

Тогда председатель ему заметил: "Если бы все судьи во всех концах России следовали бы примеру министра юстиции, жизнь для русских людей сделалась бы невыносимой; ведь вы профессор, юрист, писали книги по юридическим вопросам?" - Да, Щегловитов соглашался, "эта дорога была опасной". А что же он может сказать по поводу формуляров,

(126) выписанных для автоматического помилования членов правых организаций, обвинявшихся в разных преступлениях, подаваемых им на подпись царю? На это последовал ответ, что такова была политическая обстановка того времени. "Однако" признался Щегловитов, "Это было, по всей вероятности, самой большой моей ошибкой".

Председатель стал нажимать на него все сильнее: "Когда вы просили царя о помиловании виновного, что значили встречающиеся у вас объяснения мотивов преступления: "Преступления эти делались из ненависти к евреям". Ответ на этот вопрос интересен своим казуистическим образом мышления: "Такие мои доклады царю скорее всего объясняются тем фактом, что в определенных слоях населения существует ненависть по отношению к евреям; чувства эти могли приводить к чрезвычайной невоздержанности, когда враждебность и вспышки ярости бывали сильнее благоразумия".

Таким образом, грабежи, избиения и даже убийства евреев были представлены как часть традиции народного фольклора, с которым надо было считаться. Следовательно, надо было выводить такое заключение: чем больше народ ненавидел евреев, тем менее убийцы евреев могли быть порицаемы. Однако Щегловитов ничего не упомянул о самом главном - об его рвении угодить царю, чья враждебность по отношению к евреям и была самым решающим фактором в расчетах Щегловитова приведших к делу Бейлиса.

Следствие Чрезвычайной Комиссии снова занялось давлением Щегловитова на судей. У него было установлено посылать своих агентов и наблюдателей на судебные заседания; они присутствовали в зале суда, чтобы следить за отношением судьи к делу, и посылать о нем своему начальнику донесения; ему нужно было быть осведомленным (согласно собственным его словам) - достаточно ли они строги. "Если они проявляли снисходительность, то это могло повлечь для них перевод на другой пост или же увольнение "с их согласия", добавил Щегловитов. "Конечно", заметил здесь один из членов Комиссии (сидевший ранее в тюрьме за свои протесты против бейлисовского дела) "согласно закону вы не могли иначе поступать, но мы видели, что весьма часто согласие это было (127) вынужденным". "Да", последовал скромный ответ, "бывали случаи, когда я должен был лично убеждать судью о переводе его на другой пост". "В результате донесений ваших наблюдателей?" - "Могло быть и так".

Показания Белецкого перед Чрезвычайной Комиссией не так нам противны т.к. Щегловитов, а не он, был инициатором зла. Будучи начальником полиции, Белецкий унаследовал систему "двойных агентов" и "агентов - провокаторов".
– Беда в России с двойными агентами состояла, во-первых, в том что полицейские агенты, в своем рвении расположить к себе революционеров, иногда переигрывали свою роль и сами делались революционерами-террористами, а во-вторых, в том, что революционеры могли примкнуть к полиции и превращаться в двойных агентов.

Одним из результатов этой системы был знаменитый Азеф о котором мы уже упоминали; он организовал убийство великого князя Сергея Александровича (дяди царя), чтобы упрочить свое положение среди террористов-революционеров и, предавал революционеров, чтобы упрочить свои взаимоотношения с Охраной. Существуют разные варианты по поводу того, на кого же Азеф в действительности работал кроме как, конечно, на самого себя; существовало мнение, что к концу своей карьеры он уже сам этого не знал.

Защищаясь, Белецкий говорил, что он отменил эту систему в армии, т.к. она привела там к деморализации; и, наконец он согласился, что система эта была аморальна и само-разрушительна. Чем же он оправдывал применение ее к гражданскому населению?
– Он объяснил, что не было другой возможности раскрывать заговоры революционеров; к тому же двойные агенты существовали в цивилизованных странах, включая и республиканскую Францию.

Частично это было правдой - все страны пользовались услугами двойных агентов, чтобы вылавливать революционеров, но далеко не в таком масштабе, как в России, где специфической особенностью являлись агенты - провокаторы, вышедшие из двойных агентов. Эти провокаторы не только шпионили за революционерами, но и еще выискивали потенциальных либералов, вызывая с их стороны неосторожные высказывания (128) своих взглядов; или же они науськивали революционеров на террористические акты, чтобы во время таких попыток полиция могла их вылавливать, или же маневры становились более сложными, если в них, например, участвовал Азеф.

Во время управления Белецкого полиция учинила блестящую проделку, содействуя выбору в Думу некоего Малиновского.* Правительству пришлось специальными мерами урегулировать его кандидатуру ввиду предъявленного ему обвинения в краже со взломом.

Сделавшись депутатом Думы, Малиновский получил инструкцию от Охраны распространять крайне левые возбуждающие прокламации с целью дискредитировать Думу и сделать ее неработоспособной. Такая деятельность может быть и соответствовала вкусам Малиновского; во всяком случае после революции он выступил с заявлением, что всегда был убежденным большевиком, и сам Ленин яростно за него ручался, адресуя свои бранные речи его клеветникам.

В конце концов, Малиновский был расстрелян большевиками, что, конечно, не является доказательством, что он не был предан партии. Возможно, что также как и с Азефом, останется невыясненным, имелись ли у Малиновского политические идеи; достоверно то, что он в действительности приложил руку к потере Думой работоспособности, - однако этого желали одинаково и крайне правые и крайне левые.

"Система эта была плохой, и я всегда упрекал себя за нее", сознался Белецкий. Защищался он тем, что делал что мог при данных обстоятельствах; и также тем, что он убрал провокаторов из армии и отменил в Охране отвратительную практику тренировки политических шпионов среди учеников гимназий.