Чтение онлайн

Я втянула в себя воздух, наметила рядом с тамбуром поручень, за который буду хвататься, качнула вперед-назад тело и взяла разгон. Понимая, что если ошибусь хоть на полметра, хоть на мгновение, то меня потом будут склеивать из осколков.

В вестернах захваты поездов и дилижансов кажутся элементарными. В жизни все оказалось не так. Оказалось сущим кошмаром!

Проклятие, и как это было ужасно!

За двадцать метров дистанции параллельными курсами с поездом я успела разогнаться до максимума, когда меня догнал намеченный для атаки поручень. Я кинулась на него, как футбольный вратарь бросается за мячом, летящим в «девятку». За безнадежным мячом, достать который практически невозможно…

Вратарь все же бросается, пока существует хотя бы один процент на то, что что-то получится. И иногда совершает совершенно невероятный save… Вот и я…

Мне удался этот save! He промахнулась, вцепилась мертвой хваткой в холодный металл. Поручень рванул меня за собой с такой чудовищной силой, что захрустели все мои косточки, растянулись поджилки. Я застонала от невероятного усилия, но сумела не разжать пальцьь Ощутила, как через легкие кроссовки мои ступни избивают бетонные шпалы и гравий, и умудрилась оторвать от земли сначала одну ногу, потом другую. Подтянулась на руках, исполнила нечто вроде подъема с переворотом. И в результате зацепилась ногами за какой-то выступ на боковой стенке вагона — не представляю, как это мне удалось.

Есть! Я прилипла к вагону! В какой-то совершенно абстрактной позе. Почти вниз головой, изогнувшись дугой, но я держалась. И ехала куда-то со скоростью примерно 50 км/ч. Смешно сказать — «ехала». Вверх ногами — как летучая мышь. Готовая в любой момент сверзиться и вспахать лицом слежавшийся за десятилетия гравий.

А до спасительного тамбура было меньше метра. Но для того, чтобы туда перебраться, необходимо хоть как-то двигаться. А я не могла даже пошелохнуться. И уже ощущала, как начинают неметь руки. Еще полминуты, и пальцы откажутся мне повиноваться…

Я аккуратно начала перебирать ладонями по длинному поручню, стараясь привести тело в более или менее горизонтальное положение, подняться как можно выше от мелькающего перед глазами бурого гравия. Чисто автоматически следя за тем, чтобы ноги не сорвались с той ненадежной опоры, на которую их удалось пристроить. Если сорвутся, то я не смогу продержаться и доли секунды.

О, только бы не потерять опору!

Я потеряла ее в тот момент, когда подтянулась вверх почти на метр. Поняла, что ноги сейчас соскользнут вниз, напрягла все свои жалкие мышцы, даже закричала от напряжения. И снова повисла на одних только руках. Но кроссовки уже не скребли по гравию — я сумела подняться достаточно высоко. И теперь просто болталась на поручне. Как колбаса на кигелии. [4] Совершенно не чувствуя пальцев. Мечтая пристроить куда-нибудь ноги… Тяжеленные, словно два мешка с песком, ноги. Да будь они прокляты!

Должно быть, ко мне в один прекрасный момент пришло второе дыхание. Где-то я отыскала скудный резерв силенок, и мне его хватило на то, чтобы в последний раз изогнугься и каким-то немыслимым образом просунуть ступню правой ноги под поручень. Кажется, было больно. Кажется, было до ужаса неудобно. Не помню. Ничего не помню… Но я смогла на какое-то время расслабить руки, дать им короткую передышку. Потом, жадно прижимаясь к спасительной железяке, поднялась по ней еще выше. И вовремя. Правую ногу уже начало сводить судорогой. Но я могла уже распрямить ее. Могла вообще не висеть больше в позе медвежонка коалы, насилуя несчастный поручень, а стоять нормально, по-человечески, распределив нагрузку по всему телу. Так, иногда меняя ноги, я была готова ехать ни один час. Правда, меня быстро заметили бы какие-нибудь железнодорожники или местные жители. А поэтому надо срочно перебираться в тамбур.

И до него всего ничего. По сравнению с тем, что проделала только что, полметра до тамбура покажутся мне отпуском в Сан-Тропезе после зимовки на Северном полюсе. Их преодолеет и паралитик. Тем более я. Вот только отдохну еще хоть немного.

Я ехала в обнимку с поручнем, как трамвайный «заяц» пятидесятых годов на «колбасе», еще десять минут — засекла по часам, не поленилась, — не в состоянии заставить себя проделать последний шаг до надежного тамбура. Все откладывала и откладывала до тех пор, пока впереди по курсу не показались белые крыши домов и луковка невысокой церквушки. Населенный пункт. Там меня вполне могли заметить вездесущие сельские жители. Удивиться. И наябедничать ментам. Я этого не хотела. И — делать нечего — срочно отправилась в тамбур. Снова повисла на поручне на одних только руках, высвободила ногу и оперла ее о какой-то смехотворный выступ на стенке вагона. Перенесла левую руку и, крепко вцепившись во что-то не очень удобное, но прочное, провела так несколько секунд в позе распятого Иисуса.

А село стремительно приближалось. Плотно прижавшись щекой к шершавым доскам, которыми был обшит вагон, и выкатив набок глаза, я наблюдала, как надвигаются на меня церквушка и избы, асфальтированная дорога и — о черт! — переезд. И несколько легковых машин, терпеливо дожидающихся, когда же проедет мой поезд. Вот сейчас-то из них и разглядят мою задницу. А уже через считанные секунды менты будут знать, что пока они сбиваются с ног, я беспечно катаюсь на товарняке.

Я сконцентрировалась, перенесла всю нагрузку на левые руку и ногу и, выпустив спасительный поручень, резко бросила тело к тамбуру. Изогнулась, как кошка, одновременно шарахнулась обо что-то и плечом, и коленом, взвизгнула и через мгновение каким-то чудом оказалась на грязном полу тамбура. Хранил все же меня, непутевую, Бог. Видимо, сознавая, что допустил промашку и позволил мне влезть в смертельные приключения, которых я не хотела видеть и близко.

Мимо пронесся переезд, и потянулись расцвеченные сиренью палисадники и лысые, еще не набравшие силу огороды. На полосе отчуждения вдоль железной дороги каждые пятьдесят метров было привязано по козе. Куда-то катил новенький красный автобус. Стайка детишек возилась в огромной куче песка. Беззаботная тишь российской глубинки. Яркая лубочная картинка… Ко всему прочему, по сравнению с Шлицами и Подберезьем это село могло похвастаться более разнообразной палитрой — кроме желтой, при окраске домов здесь применялись голубая и салатная краски.

«Возможно, — пришла мне в голову мысль, — в Пялицах, будь он прокляты, существует постановление администрации красить дома только охрой. А сейчас я в другом районе. А может, и области… Нет, из области я выехать еще не могла. Интересно, и что это за село?»

Я попыталась представить карту, которую внимательно изучала дома у азербайджанцев, но ничего не получилось. Даже если бы я ее помнила, то привязать ее к местности было бы очень непросто. Я лишь примерно представляла, где нахожусь, — где-то в ста километрах к северу от Пялиц. А, разрабатывая вчера маршруты отхода, оказаться так далеко, к тому же к северу, я не планировала и даже не зафиксировала в памяти железнодорожную ветку, по которой еду сейчас. И куда, интересно? Хорошо бы, подальше. Как можно дальше от этой проклятой области! Как можно дальше от этой страны недоразвитых бизнесменов и заплывших жиром чиновников. Куда-нибудь на острова Тонга к местным аборигенам. Как жаль, что туда не проложены рельсы.

На самохинском «Ориенте» было пять часов вечера, когда село, оказавшееся довольно большим, осталось позади. Вдоль железной дороги потянулись снегозащитные лесополосы, за которыми уносились в бескрайние дали скучные пустые поля. Небо, столь голубое и безмятежное утром, затянули низкие облака, и начал накрапывать мелкий дождик. Мне сразу вспомнился Джамал, который где-то услышал, что сегодня ожидается двадцать градусов и без осадков. Обманули его — быть сегодня осадкам. И быть продолжению неприятностей. Я слышала их приторный запах совсем рядом с собой. Скоро они вылезут из своих укрытий и снова примутся за меня.

Интересно, как там Джамал и Алена? Все еще играют с ментами в пятнашки? Или их уже взяли? Прошло двадцать минут с того момента, как мы расстались у переезда. Времени вполне достаточно не только на то, чтобы догнать на джипе «семерку» с двумя беглецами и прижать ее к обочине, но и на то, чтобы позадавать ее пассажирам вопросы. И первый, конечно же — куда делась я? Даже если Джамал промолчит, Лене нет никакого резона строить из себя героиню-подпольщицу. Она тут же доложит ментам, что я собиралась вскочить на поезд. И, конечно, добавит, что не заметила, удалось мне это или нет.