Чтение онлайн

Бригадир вспомнил донну Винченцу — ее поджатые губы и свистящий шепот в спину Филомене.

— Как раз могу, поверь мне. Продолжай!

— Так вот. Филомена Руссо получила от Господа в дар красоту. Если вы видели ее хотя бы теперь, когда ее изуродовал шрам, вы можете это понять. Она самая красивая женщина в Неаполе. То есть была самой красивой. Бедная Филомена!

— Почему бедная? Из-за шрама?

— Нет, бригадир, из-за красоты. Красота всю жизнь была для нее проклятием. Вы должны знать, что, если женщина так красива, ей лучше быть проституткой в душе. Если у нее душа проститутки, она живет в роскоши, и ее дети тоже, и мать, и отец — вся семья. Она находит мужчин, которые ее содержат; когда надо, показывает, когда надо, прикрывает то, что, на свое счастье, имеет между бедрами. И мужчины — я-то знаю, какое они дерьмо, не в обиду вам будет сказано, бригадир, — бегут за ней по улицам, как кобели за сучкой. Но если она, как Филомена, в душе не проститутка, ей приходится прятаться, чтобы жить спокойно, но покоя ей все равно не дают.

— А кто не дает спокойно жить Филомене?

Бамбинелла долго смотрел бригадиру в глаза, потом ответил:

— В последнее время — бандит, дон Луиджи Костанцо. И еще торговец тканями, у которого она работает. Она рассказала нам об этом, когда мы были у нее в последний раз. Бандит угрожал ее сыну, а хозяин хотел вышвырнуть ее на улицу.

Майоне сжал кулаки, и это не ускользнуло от внимания Бамбинеллы, который продолжал говорить:

— Я, конечно, не думаю, что они и теперь продолжат ее обижать.

— Кто же, по-твоему, мог это сделать?

Мужчина-проститутка покачал головой:

— Позвольте человеку, который работает с красотой и болезненной любовью, сказать вам кое-что: тот, кто влюбляется в красивого человека, убивает его, но не уродует. Это не был ни один из тех двоих, бригадир. Я не верю, что это кто-то из них. И не могу вам сказать, кто тот сумасшедший, который уничтожил эту великолепную красоту.

— А почему ее называют шлюхой, раз она такая скромная женщина?

— Потому что женщины не желают признать, что есть женщина лучше, чем они. И думают, что мужчины теряют голову не из-за одного того, что только видят ее, а из-за чего-то другого. Знаете, сколько раз такое случалось со мной и до сих пор случается!

Майоне встал и направился к двери.

— Спасибо, Бамбине. Если что-нибудь узнаешь, пошли кого-нибудь за мной. И веди себя хорошо: я не хочу вечно улаживать твои неприятности. Ты мне не сын.

Бамбинелла кокетливо улыбнулся, но его глаза были немного грустными.

— Да, бригадир, я буду осмотрительнее. Но хочу сказать вам кое-что. От красоты можно потерять голову — от красивого лица, но и от красивой души тоже. У вас прекрасная семья, не втягивайте ее в это, если я смею дать вам совет.

Майоне резко остановился перед дверью:

— Нет, не смеешь. И кроме того, для меня это только работа. Всего хорошего.

И бригадир поспешил домой.

Следующее утро было четвертым с тех пор, как первый порыв весеннего ветра пронесся по переулкам за портом. Воздух с каждым часом становился теплей, пальто почти полностью исчезли с улиц, и на нескольких мужчинах уже можно было увидеть соломенные шляпы.

В домах были открыты окна, появлялись на свет кофты и юбки, забытые за долгую зиму; люди пели и ссорились громко, к огромной радости старух сплетниц, которые жадно прислушивались к их голосам со своих балконов.

На улицах легкий ветер, усиленный запахом моря, развлекался, сдувая с голов шляпы и ломая ветки деревьев. Женщины и мужчины, которые много месяцев подряд равнодушно проходили мимо, не обменявшись даже взглядами, теперь внимательно наблюдали друг за другом и посылали в улыбках тайные послания без слов. Снова оживали после зимнего сна чувства, замороженные холодом, — влечение, нежность, зависть, ревность.

На центральных улицах запах лошадиного навоза стал острей, и торговцы с новой силой принялись зазывать покупателей. Воздух был полон обещаний, а среди них кружилась невидимая весна.

Солнце ярко сияло, воздух был нежным и ароматным, и казалось, еще не все потеряно.

Аттилио всей грудью вдыхал легкий ветер, влетавший в маленькое окно его комнаты. В первый раз за много дней он снова думал, что сможет повернуть свою жизнь так, как хочет.

Его дела в театре накануне вечером были не лучше, чем обычно. Даже наоборот: проклятый спесивый осел бичевал и карал его еще больше, если такое вообще возможно. И даже придумал для его персонажа обидное прозвище «щеголь» — специально для того, чтобы ограничить Аттилио, чтобы уменьшить его талант. И словно этого было мало, ложа Эммы по-прежнему пустовала.

Он вздрогнул от мысли, что больше не сможет укрыться в ее обожающих глазах, если люди будут смеяться над ним.

Но у двери, через которую Аттилио вышел из театра, стоял мужчина, который представился ему и предложил работу. У молодого актера сердце подпрыгнуло в груди: больше ему нечего бояться! Однако он с презрением отказал тому человеку: пусть никто не думает, что Аттилио Ромора можно купить.

Но благодаря этой встрече он понял, что у него есть и другая возможность. И твердо решил эту возможность не упустить.

Он поиграл мускулами под спортивной майкой и подтяжками. Послал ослепительную улыбку синьоре, которая задержалась на балконе напротив, развешивая одежду. Она тоже была рада жизни: солнце сияло, и будущее выглядело светлым.

Ричарди читал список людей, которые последними видели Кармелу Кализе живой. Послание с того света, которое мертвая женщина написала собственной рукой. И это не единственное ее послание комиссару. Есть еще слова: «Хосподь не купец, который плотит по субботам».

Он стал читать, задерживаясь на неразборчиво написанных фамилиях.

«Пассарелли, мущина, мать.

Коломбо, женщина, новая, любовь.

Ридольфи, драгаценности, жена.

Эмма.

Иодиче, плотить».

На некоторых страницах черной тетради с красным обрезом было целых десять имен. Среднее количество было шесть или семь. Может быть, одна из этих встреч была дольше, чем остальные. А может, старуха прочла по картам свою судьбу.

Ричарди любил холод и при первой возможности широко открывал окна, чтобы впустить свежий воздух. С большой площади поднимался запах моря и вместе с ним — голоса и песни нового времени года.

Майоне стоял перед окном и задумчиво смотрел на улицу. В это утро он чувствовал внутри какую-то боль, но не смог бы точно сказать, отчего ему больно. В его голове кружились слова Бамбинеллы, и он чувствовал себя немного виноватым. В его мозгу отпечаталось недавнее воспоминание о все еще перевязанном лице Филомены и ее печальной улыбке. Увидев его, растрепанного, на своем пороге в то утро, она сказала: «Бригадир, вы заставляете меня привыкнуть к тому, что здороваетесь со мной». А он ответил: «Так привыкайте, Филоме».