Чтение онлайн

Подъезжать на мотоцикле к дому моих родителей становится все страннее и страннее, чем дольше я живу в особняке Дрейвенов.

Это больше не дом.

Мне стыдно даже думать об этом, потому что мои родители сделали все, чтобы дать мне самое лучшее детство. Достаточно посмотреть на половину детей вокруг меня в моих классах в Дрейвене, чтобы понять, что мне повезло. Половина из них воспитывалась родителями, настолько травмированными тем, что произошло во время беспорядков, что они стали чрезмерно опекать их, вплоть до удушения.

Грей едва может дышать без разрешения отца, даже в двадцать лет он живет по их правилам.

Мои родители опекали меня, но хотели, чтобы у меня было нормальное детство. Они брали меня на футбольные матчи и разрешали гулять с друзьями. Когда я впервые обратился, они еще больше смягчили правила, потому что знали, что я могу защитить себя лучше, чем большинство.

Они были прекрасными родителями… пока не стали ими.

Дом для меня всегда будет там, где Оли.

Я отправляю сообщение Норту, чтобы он знал, что я добрался без происшествий, и стараюсь не чувствовать себя из-за этого ребенком. Мне приходится напоминать себе, что в данный момент мы все отписываемся ему. Он живет в особняке, и все отчитываются перед ним, чтобы мы все были на учете, но это все равно немного покалывает кожу.

Мне приходится напоминать себе, что это ради Оли, потому что это того стоит. Именно благодаря ей мы все остаемся рядом, поддерживаем связь и не теряем бдительности, потому что есть не просто люди, которые могут причинить ей вред, есть люди, специально нацеленные на нее, а это совсем другой зверь.

Потерять ее — это не вариант.

Так что я буду беспрекословно следовать всем правилам, отправлять сообщения, отчитываться и выполнять все эти дополнительные меры безопасности, потому что если это помогает ей оставаться в безопасности, то это стоит каждой гребаной секунды.

Палисадник перед домом идеально ухожен; садовник делает свою обычную образцовую работу. Снаружи нет ничего, что могло бы навести на мысль, что за последние четыре года внутри что-то пошло не так. Нет никаких признаков поломки, с которой я собираюсь встретиться лицом к лицу и надеюсь выйти из нее без ощущения, что у меня есть своя собственная.

Я вожусь с ключами, пока не отпираю дверь, вытираю ноги о коврик и оглядываюсь по сторонам, как будто есть хоть какой-то шанс, что здесь что-то изменилось, как будто в этом месте снова есть какая-то жизнь. Ничего. Конечно.

Я вздыхаю и зову: — Мама? Ты дома?

Глупый вопрос. Она теперь никогда не выходит из дома. Домработница, Нина, тратит свое время на то, чтобы мама была сыта и жива, больше, чем на уборку. Пыль приходится вытирать только сейчас, когда мама перебралась в свою кровать.

Я не драматизирую. Она буквально улеглась в свою чертову кровать.

Я беру кипу почты в корзине, где Нина оставляет ее для меня. Тяжело признаться себе, что это единственная настоящая причина, по которой я пришел сюда сегодня. Если я не буду следить за всем этим дерьмом, оно не будет сделано.

Перед семейным портретом в фойе стоит свежий букет цветов — святыня, которую Нина хранит, чтобы мама не сошла с ума, если вдруг заглянет сюда. Это хорошая фотография нас троих, сделанная за несколько недель до исчезновения Оли, и мы все на ней искренне счастливы. Черт.

Я опускаю глаза и поднимаюсь по лестнице по двое за раз, избегая скрипов по чистой привычке, потому что нет никакой необходимости пробираться сюда тайком. Я делал это, когда был глупым подростком, возвращаясь с вечеринок и футбольных праздников, которые продолжались слишком долго. Еще до этого дерьма.

Я тихонько стучу в дверь спальни родителей, слегка приоткрывая ее, потому что нет никакого шанса застать маму в неловкой ситуации. Для этого она должна существовать. — Мам? Как ты себя чувствуешь сегодня?

Шторы задернуты, и комнату освещает только мягкая лампа. Наверное, Нина включила ее сегодня утром, чтобы попытаться поднять ее, но даже поднос с едой у нее под боком был едва тронут.

— Мама? Это Габриэль. Я дома, чтобы узнать, как у тебя дела.

Комок на кровати вздыхает, и я стараюсь не позволить этому вгрызться в мою кожу. Этот крошечный звук заставляет мою кожу сморщиться от стыда, как будто я обуза для нее за то, что я здесь, чтобы увидеть ее. Как будто она просто хочет, чтобы ее оставили здесь, чтобы она превратилась в ничто, а я заставляю ее остаться.

Так ли это?

Возможно.

— Гейб, мама устала. Я приду поиграть с тобой после сна.

Мой желудок опускается еще ниже, практически в ад. Она иногда так делает, теряет представление о том, где и когда она находится. Как будто ее разум возвращается к тому времени, когда ее жизнь что-то значила и не была этим бесконечным адом без одного из ее Привязанных.

Я стараюсь сохранить ровный тон, но, черт возьми, это трудно. — Мне не нужно, чтобы ты играла со мной, мама. Мне просто нужно знать, что ты сегодня что-то ела. Нина позвонила мне и сказала, что ты снова отказываешься от еды.

Она вздрагивает и выбрасывает руку, но она такая хрупкая, что едва слышно ударяется о мягкое одеяло. — Она опять вмешивается! Мне нужно отпустить ее и найти кого-то, кто просто оставит меня.

Я не должен, действительно не должен, но в данный момент мое самообладание короче, чем когда-либо. Мне нужно думать о настоящем дерьме, а не об этом бесконечном состоянии печали, которое она отказывается покидать. — Чтобы умереть, мам? Тебе нужно найти кого-то, кто позволит тебе чахнуть до тех пор, пока ты действительно не умрешь? Потому что ты уже не за горами. Ты не можешь уволить Нину. У меня есть доверенность на тебя, помнишь? Я нанял ее. Я плачу ей. Я обо всем здесь забочусь, потому что ты не можешь!

Я останавливаю себя, прикусывая губу, пока слова не застревают у меня на языке. Я чувствую момент, когда она снова отключается, когда мой гнев отправляет ее обратно в пустоту ее убитого горем сознания.

Когда она не отвечает или даже не двигается, я выхожу из комнаты. Она жива, это все, что мне нужно было увидеть, и я успеваю пройти весь путь по лестнице, прежде чем меня осеняет. В основном потому, что портрет моего отца все еще висит там и смотрит на меня, как будто он видит меня и точно знает, о чем я думаю.

Чувство вины может сожрать меня заживо.

Потому что если бы папа был здесь, а мамы не стало, он бы оплакивал ее так же сильно, но, по крайней мере, заботился бы о себе.

Иногда мне хочется, чтобы это она умерла.

* * *

Когда я возвращаюсь в особняк Дрейвенов, я сразу направляюсь в комнату Оли, чтобы найти свою Связную. Мне нужно выбраться из собственной головы и вернуться в реальность, где мы все функционируем и работаем над своим дерьмом, а не бегаем от него в своих чертовых головах.