Чтение онлайн

– Но как вы возвращаете эти воспоминания на уровень сознания? С помощью трансляционной терапии? Разговором? Гипнозом? Как?

– Гипноз фактически дискредитировал себя как средство восстановления памяти. С его помощью неопытные врачи способны внушить пациенту слишком много ложных воспоминаний. А жаль. Это тот самый случай, когда вместе с водой выплеснули и ребенка.

– Вы применяете для этой цели наркотики?

На лице Малика написано нетерпение.

– Я использую подход, который считаю лучшим для каждого конкретного пациента. Наркотики, ретрансляцию, ПДДГ, гипноз… Я могу часами упражняться в медицинской терминологии, но все это не имеет смысла. При обсуждении моей работы целесообразно использование символизма. Чаще всего я прибегаю мифологии. Древние греки неплохо разбирались в психологии, особенно когда речь шла об инцесте.

Взгляд Малика в очередной раз ласкает мои ноги. Я поправляю юбку, прикрывая колени.

– Я вся внимание.

– Вам знакома концепция подземного мира, преисподней? А река Стикс? Харон, перевозчик? Цербер, трехглавый пес?

– В общих чертах.

– Если хотите понять, чем я занимаюсь, представьте себе следующее. Жертвы хронического сексуального насилия – это не просто потерпевшие, оставшиеся в живых. Это ходячие мертвецы. Повторные травмы и диссоциации, которые я описывал, погубили их души. Некоторые клиницисты называют эту патологию убийством души. Я считаю души этих пациентов попавшими в преисподнюю. Называйте это подсознанием, если угодно. Дети, которыми они были когда-то, отрезаны от мира света, они бродят в вечных сумерках. Но хотя души их пересекли реку и попали в царство мертвых, тела остались на другом берегу. С нами.

Я вспоминаю обложку книги Малика, на которой изображен старик, ожидающий, когда к нему в лодку сядет молодая женщина.

– Какую реку они пересекают? Стикс? В названии вашей книги упоминается Лета.

Малик удивлен, но улыбается.

– Подземный мир ограждали пять рек. И Стикс – всего лишь одна из них, на берегу которой приносили клятву боги. Мои пациенты пересекали Лету, реку забвения. И моя работа заключается в том, чтобы выполнить то, что не под силу живым: совершить путешествие в царство мертвых и привезти назад души этих бедных детей.

– Значит, вот кем вы себя видите? Былинным героем, действующим наперекор судьбе?

– Нет. Но эта задача и в самом деле не для обычных людей. Согласно мифам, только Орфею почти удалось это предприятие, да и он в конце концов потерпел неудачу. Собственно, я вижу себя Хароном, лодочником. Я знаю подземный мир так, как большинство людей знают этот, и я служу проводником странникам, путешествующим между ними.

Некоторое время я раздумываю над этой метафорой.

– Интересно, что вы отождествляете себя именно с Хароном. Самое главное, что я помню о нем, – это то, что он требовал плату, чтобы перевезти души умерших через реку.

– Теперь ваша очередь наносить оскорбления? – Малик улыбается, очень довольный. – Да, Харон требует плату. Монету следует вкладывать ему в рот. Но вы неверно понимаете значение этой метафоры. Мой гонорар – это не та цена, которую платят пациенты за путешествие в царство мертвых. Обычно они платят ее задолго до того, как приходят ко мне на прием.

– Кому платят?

– Темноте. Эту цену они платят слезами и болью.

Чтобы избежать вызывающего взгляда Малика, я смотрю на Будду.

– Работа с подавленными воспоминаниями неблагодарна и весьма сомнительна. Разве вы не боитесь судебного преследования?

– Адвокаты – это просто паразиты, Кэтрин. Я не испытываю перед ними страха. Я совершаю путешествие в страну мертвых и возвращаюсь оттуда с воспоминаниями, которые приводят в ужас самых могущественных людей. У них не хватает духу преследовать меня судебным порядком. Они знают, что если сделают это, то будут уничтожены. Уничтожены свидетелями их развращенности и безнравственных поступков.

– А как насчет ваших пациентов?

– Еще никто из моих пациентов не подавал на меня в суд.

– Неужели вы никогда не ошибаетесь? Я имею в виду, что даже если возвращение утраченных воспоминаний действительно возможно, то существует достаточное количество документальных подтверждений того, что эти воспоминания – ложные. Это своего рода покаяние, совершаемое пациентами. Я права?

Психиатр пренебрежительно машет рукой.

– Я не собираюсь вступать с вами в полемику по этому поводу. Покаяние или отречение – это проблема неопытных, введенных в заблуждение, необразованных, наконец просто слабых духом терапевтов.

Теперь я понимаю, почему Гарольд Шубб предостерег меня, что ФБР должно располагать железными уликами, если объявило охоту на Малика. Этому человеку незнакомо чувство страха, и он не подвергает сомнению собственные суждения и выводы. Но, быть может, именно в этом и кроется его слабость.

– Я сижу здесь уже достаточно долго, но вы так и не задали мне ни одного вопроса относительно совершенных убийств.

Малик выглядит удивленным.

– А вы ожидали от меня чего-то подобного?

– Я думала, они заинтересуют вас с точки зрения психиатрии.

– Боюсь, что убийство на сексуальной почве носит предсказуемо депрессивный характер. Я полагаю, что попытка идентифицировать и арестовать конкретных насильников несет в себе определенное, мрачное, восторженное предвкушение – охотничий азарт, если говорить откровенно, – но меня такие вещи не интересуют.

Тонкие намеки и завуалированные оскорбления Малика напоминают мне деда, когда у того случается плохой день и он пребывает в дурном настроении.

– Вы не считаете убийство на сексуальной почве крайним проявлением сексуального насилия?

В ответ он пожимает плечами.

– На мой взгляд, это всего лишь логическое завершение предыстории. Отравленный цыпленок возвращается домой, чтобы угодить на сковородку. Практически все серийные убийцы пострадали в детстве от сексуальных домогательств и издевательств. И на их долю очень часто выпадали самые систематические и извращенные формы. Ярость, которую они носят в себе, требует выхода. То, что они обращают ее против окружающего мира, столь же неизбежно и закономерно, как заход солнца.

Внезапно я вспоминаю о том, что Кайзер и остальные слушают наш разговор с помощью скрытого микрофона. Мне представилась уникальная возможность прощупать и попытаться разговорить их наиболее вероятного подозреваемого, и я не собираюсь упускать ее. Я закрываю глаза и стараюсь понять, что мне подсказывает интуиция, но голос, который я слышу, принадлежит не мне.

– Вам снятся кошмары, Кэтрин? Регулярные, повторяющиеся кошмары?

Прежде чем я успеваю напустить на себя непроницаемый вид или ответить отрицательно, перед глазами вспыхивают синие мигалки полицейских машин, дождь, мертвое тело отца и его открытые глаза, которые глядят в нависшее над головой небо. На периферии и на заднем плане мелькают бесчисленные безликие силуэты, черные мужчины, которые пытались вломиться в дом в моих повторяющихся кошмарах. Потом это видение исчезает, и я вижу себя медленно поднимающейся с дедушкой в старом тупоносом пикапе, в котором пахнет плесенью и самокрутками, к заросшему травой пастбищу. Мы с трудом прокладываем себе путь на вершину холма, по другую сторону которого лежит пруд. Дед улыбается, но страх у меня в груди похож на дикое животное, которое старается любым способом вырваться на свободу. Я не хочу видеть, что находится там, по другую сторону холма. Этот кошмар впервые приснился мне две недели назад. Но с каждым разом пикап поднимается по склону все выше…

– Почему вы спрашиваете об этом?

Малик смотрит на меня с состраданием.

– Иногда я чувствую, в чем люди нуждаются. Я чувствую их боль. Это эмоциональная способность, которую я открыл в себе уже давно. Собственно, это, скорее, нелегкая ноша, нежели дар.

– Не припомню, чтобы вы отличались излишней эмоциональностью. Или сочувствием и пониманием, если на то пошло. По большей части я помню вас как самоуверенного и самодовольного засранца.

Доктор отвечает мне понимающей улыбкой.