Чтение онлайн

Юноша решил, что его отец не слишком-то хорошо обошелся с Като, и хотел вмешаться. Однако Пардальян-старший жестом велел ему молчать.

— Итак, с собой мы тебя взять не можем — если нас схватят, то всех троих и вздернут. Но тут рядом разбойничий квартал, пристанище воров и мошенников. Если Като туда переберется, ее никто никогда не арестует. Ну, а мы уж как-нибудь выпутаемся! Верно я говорю, Като?

— Верно, сударь, только куда ж я денусь — голая и босая…

— А ты подставляй передник!

Като приподняла за уголки свой фартук, а Пардальян стянул с себя широкий кожаный пояс и с грустным вздохом высыпал из него все, что там было.

— Да тут не меньше пятисот экю! — вскричала пораженная толстуха.

— Больше шестисот, крошка!

— Да вся моя развалюха и половины этих денег не стоила!

— Держи, держи… Откроешь новый кабак, и, возможно, мы как-нибудь опять спалим его вместе и снова славно повеселимся. Только не называй его «Молот и наковальня», пусть будет лучше — «Два болтливых мертвеца». Ну, до встречи, Като!

Юноша тоже сердечно простился с толстухой:

— До свидания, Като! Мои карманы пусты, так что мне, увы, нечем отблагодарить тебя…

— Нет, есть чем! — заявила трактирщица и подставила круглую щеку для поцелуя.

Жан рассмеялся и от души расцеловал толстуху. И Като, распутница Като, зарделась как маков цвет!

Потом они разошлись в разные стороны.

Оба Пардальяна выскользнули из сада в проулок и, миновав его, очутились на улице Короля Сицилии, а потом, свернув направо, попали на улицу Сент-Антуан, которая была в те годы одной из самых людных и просторных улиц Парижа.

— Теперь обсудим создавшееся положение! — сказал отец сыну. — Мне оно кажется весьма сложным.

— А мне — совсем простым: король, королева, придворные и гвардейцы объявили нам войну.

— А не отдохнуть ли нам где-нибудь вдали от столицы?

Пардальяны неторопливо шли, разговаривая и не думая таиться. В это время на улице Сент-Антуан толпилось множество народу: лавочники, ремесленники, дворяне. Двум беглецам нетрудно было затеряться в этой пестрой кутерьме.

— Но, скажи на милость, зачем ты вообще полез в этот притон?

— В какой притон? В кабачок Като?

— Да нет! Я имею в виду Лувр… Впрочем, что сделано, то сделано… А что мы предпримем теперь? Может, проветримся где-нибудь подальше от Парижа? Давно мы с тобой, сынок, не бродили по дорогам прекрасной Франции… Напомню, малыш, наступила весна — изумительная пора для путешествий. Так что, согласен?

— Нет, отец, — откликнулся юноша. — Я сейчас не могу покинуть Париж.

— Ах, он не может! Ты что, хочешь, чтобы мы отправились на виселицу, на дыбу или на плаху?

— Нет, батюшка. Потому и прошу вас: уезжайте… А я должен остаться здесь. О, глядите, что там происходит?!

Шевалье рванулся вперед, но отец схватил его за рукав:

— Опять! Куда ты помчался? Какое тебе дело? Я же учил тебя: не верь ни женщинам, ни мужчинам, ни собственному сердцу!

— Ах, отец! — вскричал шевалье. — Мужчины, по-моему, заслуживают лишь презрения, женщин я опасаюсь, а собственное сердце просто ненавижу: оно так подвело меня! Одним словом, батюшка, можете убедиться: я полностью согласен с вами…

Сказав это, Жан вырвался и врезался в толпу, бурлившую в самом начале улицы Сент-Антуан. Пардальян-старший остолбенел от удивления.

— Значит, это называется «я полностью согласен с вами»? — бурчал он. — В конце концов мой сын обязательно угодит на эшафот, мне же останется лишь последовать за ним. Ну что ж! Вперед!

И ветеран бросился в людской водоворот.

В этом месте на улице Сент-Антуан находилась лавка продавца целебных трав и всяких микстур, которая, если верить вывеске, была «под покровительством великого Гиппократа».

В нише под вывеской стояла раскрашенная деревянная фигура — почтенный длиннобородый старец, одетый на манер древних греков. Видимо, это и был сам «великий Гиппократ». Но со временем эта достойная особа приобрела другое имя.

Дело в том, что обитатели улицы, не слишком разбиравшиеся в древней истории, стали считать статую изображением какого-то святого. А поскольку улица Сент-Антуан была названа в честь святого Антония, Гиппократ и превратился постепенно в этого христианского святого.

Как и повсюду в Париже, ревностные католики поставили возле деревянной фигуры табурет и водрузили на него ящичек для сбора пожертвований святому Антонию. Богатые горожане кидали в ящик су и денье, бедные — лиары. Нищие приносили кусочки хлеба и овощи на похлебку святому и его служителям. А те, у кого не было даже такой малости, проходя мимо, крестились и шептали молитвы.

Разумеется, по вечерам монахи уносили собранную милостыню в обитель. Так вот, в тот день, о котором мы рассказываем, слуг Божьих оскорбило поведение некоего пожилого мужчины вполне приличной наружности: поравнявшись со статуей, он решительно отказался опустить в ящичек монету.

— Ну хоть помолитесь перед святым Антонием! — сказал мужчине кто-то из монахов.

— Это вовсе не Антоний, — заявил пожилой горожанин. — Это Гиппократ.

Такое святотатство привело всех окружающих в ярость. Сбежался народ, раздались крики:

— Еретик! Смерть ему! Смерть гугеноту!

К вопящим людям подъехал экипаж, запряженный белой лошадью. Из его окошечка выглянула хорошенькая юная дама и, поняв, какая угроза нависла над немолодым почтенным господином, хотела образумить толпу:

— Что вы делаете! Это же знаменитый ученый Рамус! [8]

Услышав ее голос, старик, вокруг которого бесновались обезумевшие фанатики, попытался пробиться к экипажу.

— Дайте же ему пройти! — занервничала дама. — Уверяю вас, это Рамус, ученый Рамус.

Но разъяренная чернь поняла лишь одно: женщина в карете заступается за еретика. Дверцы экипажа не украшали гербы, стало быть, дама не принадлежала к знатному роду и потому фанатики могли действовать, как им заблагорассудится. И вот уже кто-то завопил: