Кровные чары
Шрифт:
– Ничего не хочу говорить по этому поводу, – покачал головой Климент де Пероль. – Я оставил Люсьена зашивать тело и помещать органы в сосуды, так как у меня был срочный вызов в шато Вуарон. К губернатору.
– Хорошо. – Эдриан черкнул пару строк в бумагах. – Знаете, в этом свете ваше нарушение становится вовсе не пустяком.
– У меня нет более ответственных помощников, кроме Люсьена. К тому же я уверен, что он не совершал… кражу, и говорю это лишь с целью быть искренним с вами. Надеюсь, что впредь вы будете больше верить мне и моим словам.
Интендант ничего не ответил, а лишь загадочно улыбнулся. «Земля разверзнется и поглотит все королевство прежде, чем я начну верить такому скользкому червяку, как ты», – пронеслось у него в голове.
– Где я могу пообщаться с месье Люсьеном де Варанте?
– Он в отъезде. В родной деревне. Авинь. Это на западе от Сент-Пьера, – не моргнув глазом, выпалил доктор.
Интендант одарил его оценивающим взглядом. «Валишь вину на своего помощника, которого сейчас и в городе-то нет? Ну-ну, мне даже интересно, что ты мне расскажешь, когда он опровергнет твои слова. Будешь утверждать, что Люсьен врет?»
Стефани крепко спала, свернувшись калачиком на больничной койке. Ее сон был так сладок, что она совершенно не замечала неудобств, из-за которых в иной раз не смогла бы сомкнуть глаз. Ни скрип кровати, ни бугристый матрац не могли прервать ночных грез.
Девушке снился лес. Могучие сосны с раскидистыми ветвями возвышались над нею, как высеченные из камня обелиски всех Первых Святых. В нос ударял терпкий запах хвои, сырости и чего-то жареного. Царил полумрак. Лунное свечение едва пробивалось сквозь пышные кроны, указывая на узкую тропку меж широкими стволами. В земле утопали темно-серые валуны, поверхность которых слабо виднелась через лесную подстилку.
Неся в руках корзинку с чем-то съестным, Стефани ловко перепрыгивала с камня на камень. В детстве ей нравилось заниматься подобным на пляже возле шато. Вот и сейчас, в этом мимолетном сне, она вновь стала ребенком. Маленькой, задорной девочкой без предубеждений и кучи вопросов о том, как жить эту жизнь.
Детский ярко-алый плащ, как флаг, мелькал среди густой зелени. Под ногами шуршали иголки, скрипела мелкая каменистая крошка, и эти звуки вызывали у девочки безграничную радость. Вековые сосны слегка раскачивались от дуновений ветра, словно кланяясь нежданной гостье.
Совершив очередной прыжок, Стефани пнула носком сапога шишку и рассмеялась. До того громко и беспечно, что удивилась сама себе. Смех разлился эхом под лесным сводом и скрылся в зеленой чаще.
Девочка продолжила путь. Вскоре показалось три больших валуна, будто кто-то специально их поставил в ряд по размеру. Большой, чуть меньше и самый маленький. Она ненадолго задержала на них взгляд, только чтобы рассмотреть витиеватый рисунок на поверхности. Затем пошла дальше.
Неожиданно поднялся сильный ветер, который дул в лицо с такой силой, что Стефани стало тяжело дышать. Нос закладывало, а в рот летели листья, иголки и мелкая пыль, что поднялась от сильных порывов. Деревья ходили ходуном, ветви трещали и ударялись друг о друга, посыпая дорожку мелкими сучьями. Девочка хваталась за край плаща, чтобы прикрыть лицо. Стало страшно, что она задохнется или же дерево упадет и раздавит хрупкое тело. В голове навязчиво мелькала картинка, как широкий ствол раскалывает череп, словно тиски – грецкий орех. Будет ли ей больно или смерть наступит мгновенно? А что, если ствол упадет не на голову, а на ногу, к примеру? Тогда ей придется еще долго мучиться от невыносимой боли, прежде чем она умрет от потери крови.
Стефани сжалась в комок и задрожала от ужаса. Ей хотелось, чтобы все прекратилось. Чтобы она оказалась дома в объятиях любимого отца. Чтобы они сидели возле растопленного камина в мягком кресле и ей ничего не угрожало.
Девочка зажмурилась до мелькающих черных точек в глазах. С губ сорвалась молитва, чтобы все закончилось…
Окружающая природа будто и вправду откликнулась на зов несчастной. Все стихло. Воцарилась гнетущая тишина, но беспокойство нарастало в девичьем сердце. Что-то было не так. По коже пошел холодок. Неистовый, почти первобытный страх охватил ее. Позади раздались тяжелые шаги кого-то неизвестного. Стефани не могла найти в себе сил, чтобы обернуться. Она крепко сжимала пальцами ручку берестяной корзинки и, ссутулившись, ждала. Ждала, когда все прекратится. Рядом с ухом раздалось тихое рычание, а в нос ударил смрад, от которого девочку затошнило.
Стефани резко проснулась, быстро потянулась к краю койки, ухватившись за металлическое основание. Она склонилась над полом, но рвотный позыв быстро прошел.
«Вот так сон. Наверное, это из-за того снадобья», – решила девушка, ощущая во рту горький травяной привкус, и улеглась обратно в постель. Только она задумалась о том, который час, как городские башенные часы пробили четыре раза.
Стефани повернулась на бок, лицом к спящему брату. Их разделяли ширмы, но из-за слабого света и полупрозрачности тканей ей удалось разглядеть его очертания. Она прислушалась.
Стояла полная тишина. Никто к ним не приходил. Никто даже не прошел мимо арочного проема по коридору. За все время Стефани не услышала никаких признаков чьего-либо присутствия: ни шагов, ни разговоров, ни покашливания. Будто весь госпиталь вымер или опустел.
Это удручало.
«Я думала, что кто-то постоянно ходит по палатам. А что если кому-то из пациентов станет хуже? И где наша дежурная ремедистка? А вдруг Лоренту хуже? Что, если он уже не дышит?»
Девушка подскочила с кровати, но тут же села обратно. Голова пошла кругом от резких движений. Захотелось пить. Она аккуратно перебралась по кровати к стоявшему на прикроватной тумбе графину с водой и осушила целый стакан. Это было опрометчиво, так как к горлу вновь подкатила тошнота.
Стефани медленно выдохнула, борясь с неприятным чувством. Через несколько секунд все прошло, и девушка наконец смогла твердо встать на ноги. Она натянула короткие сапоги и накинула поверх сорочки пуховый платок, который кто-то услужливо оставил в изножье кровати.
Девушка неустойчивой походкой приблизилась к Лоренту. Никаких изменений. Это и радовало, и печалило одновременно. Как же ей хотелось, чтобы брат наконец пришел в себя. Вздохнув, она проверила постельное белье. Его требовалось сменить, и для этого придется найти «эту проклятую ремедистку, которая совершенно не хочет выполнять свои обязанности».
Стефани вышла из палаты. Она понадеялась, что увидит кого-нибудь из служащих в приемном вестибюле, но никого не было. Ее тень замерла в проходе, изгибаясь в неровном свете горящих ночных канделябров.
Раздавшееся поодаль бормотание заставило пациентку замереть возле арочного проема. Первым делом она подумала о брате и обернулась. Нет. Голос определенно принадлежал взрослому мужчине и доносился из коридора. Она напряглась, пытаясь вслушаться. Разговаривали двое. Причем один совсем тихо, а второй эмоционально, с недовольством. Но разобрать, что они обсуждали в такой час, не получалось.
Стефани сделала несколько шагов в их сторону.
«Святое небо, я же в госпитале. Зачем я это делаю? Это, наверное, Климент успокаивает какого-нибудь тяжелобольного», – отругала она себя.
Голоса стали громче, и из ближайшего проема донеслась четкая фраза:
– В следующий раз только крестьяне. Никаких дворянок.
Девушка замерла, снова прислушиваясь к разговору.
– И никаких раскопок. Ей не нравится такое, – нравоучительно произнес тот же голос.
«Что? Каких раскопок? – нахмурилась Стефани. – Кому это “ей”? Кто она такая?»