Чтение онлайн

— Нефть просто взбесилась, малыш. Цены рвутся в небо. Херова нефть. Долбаный ОПЕК. Жадность — благо, малыш. Жадность — благо.

К ланчу небо затянуло серыми тучами, и мой купленный в «Pret A Manger» сэндвич успел отсыреть. Возле офиса я увидел припаркованный «ламборгини», за рулем которого сидел Дэвид Уэбб. Приласкав пальцами обтянутый кожей руль, он опустил руку к переключателю скоростей. Я задержался у банкомата — снять денег на вечер. С первой попытки автомат вернул карточку. Я проверил баланс, и мне стало нехорошо. Я прислонился к холодному металлическому ящику. Квартплата, выплаты по студенческому займу, «трэвелкард». Деньги поступили совсем недавно, а кредит был уже значительно превышен. Я снова прошел мимо «ламборгини», который вдруг взревел, спугнув взметнувшихся спиралью голубей, взвизгнул тормозами и сорвался с места.

Вернувшись в офис, я порылся в карманах, обыскал ящики стола и незаметно смахнул монетку в один фунт с рабочего стола Бородача. Подведение итогов дало печальный результат: двенадцать с половиной фунтов на оставшиеся тридцать дней. Быть бедным все равно что быть грязным и жалким. Я нервно поскреб ногтем рельефные серебристые цифры на банковской карточке и обнаружил под краской черную пустоту. Я подождал, пока Мэдисон отправится в «Старбакс», Баритон погрузится в документы, а у Янниса начнется очередной приступ самоистязания, и поднял трубку.

— Мама? Это Чарлз. Как ты? Как папа?

— Чарлз, дорогой. Как там мой маленький банкир? Как работа? Жаль, отца рядом нет. То-то будет жалеть, что не поговорил с тобой. — Я так редко разговаривал с родителями, что даже не сразу узнал ее голос, прозвучавший непривычно мягко и даже любовнее, чем мне было памятно.

— У меня все хорошо, мам. И с работой тоже. Дело в том… У меня небольшая проблема с наличностью. Знаю, мы договорились, но не могла бы ты — в порядке исключения — одолжить небольшую сумму? До следующей получки. Извини меня, мам. И, пожалуйста, не говори папе.

Возникшая пауза была ужасной. Я слышал ее вздох и даже представил, как она резко выпрямилась, подав назад плечи, как делала всегда, когда что-то заставало ее врасплох.

— Чарлз, дорогой… — заговорила она наконец. — Могу послать сто фунтов. Больше у меня в данный момент просто нет. Тебе следует быть осмотрительнее.

— Знаю, мам. Обещаю, что впредь буду бережливее. Ты можешь выслать их прямо сейчас? Пока почта открыта? Мне надо бежать, мам. Пока. Спасибо.

В половине десятого я уже стоял под дождем перед «Boujis». Переодеться не удалось, и я чувствовал себя неловким, грязноватым старикашкой. В длинной, извивающейся змейкой очереди преобладали молодые люди с поднятыми от ветра воротниками. Веро и Генри еще не пришли, и мне было немного неуютно. Время от времени из подъехавших такси выходили девушки, которых сразу проводили к швейцару и пропускали без очереди. Оставленный ими аромат духов еще долго висел в воздухе. К тому времени, когда Веро и Генри появились из метро и обняли меня, я успел промокнуть и продрогнуть. Веро надела облегающее черное платье с крохотными блестками и глубоким вырезом спереди. На груди поблескивало серебряное ожерелье. Генри поговорил с швейцаром, который наконец разрешил нам пройти в клуб.

Мы расположились за столиком в задней части зала, и Генри заказал бутылку водки. Я ослабил узел галстука, снял пиджак и сразу уловил запах своего потного, разгоряченного тела. Мы выпили, налили еще и снова выпили. Все держались немного скованно и по большей части молчали, хотя музыка в тот вечер звучала лишь негромким глуховатым басом. Веро накрасила ногти темным лаком, в приглушенном свете они казались черными. Вдруг она стала рвать на мелкие клочки чек банковской карточки, и по столу как будто забегали черные жучки. Собрав обрывки в кучку, Веро положила руки на стол и подалась вперед.

— Почему мы здесь? — Голос ее звучал устало и хрипловато от алкоголя. — Посмотрите вокруг — на этих людей, живущих решительно в одной тональности — до мажоре, — ни изобретательности, ни остроты. Почему мы постоянно цепляемся за фалды этих тупых миллионеров? Может, дело в тебе, Генри? Потому что у тебя есть деньги. Ты чувствуешь себя своим в их компании. Или в тебе, Чарли? Ты был таким смышленым, таким ярким и презрительным ко всему этому. Мне всегда казалось, что для тебя это было не более чем шуткой. Чем-то вроде культурного туризма. Чем-то, чему ты никогда бы не посвятил всю жизнь. Они же все несчастны. Никто из них нас не любит. Из-за этого я потеряла к вам обоим всякое уважение. Я чувствую себя такой опустошенной.

Она отвернулась, потом вздохнула, поднялась и наклонилась ко мне. Шеи коснулось ее горячее, влажное дыхание.

— Прости, Чарли. Я весь день думаю сегодня, что мне, наверно, следовало бы учиться дальше, получить докторскую или работать где-то в Африке от какой-нибудь благотворительной организации. Что мое место где угодно, но только не здесь. Я думаю о папе. О том, как он распорядился своей жизнью и как стыдился бы того, что делаю сейчас я. Я пытаюсь винить вас обоих, но на самом деле виновата одна во всем. Мне хочется пальто от Марка Джейкобса, сумку «Баленсиага» и кошелек «Малберри». Я хочу этого больше, чем помогать людям, больше, чем сидеть всю ночь только лишь для того, чтобы победить «Нестле» в сложной юридической битве. Папа был бы в ужасе.

Я обнял ее за плечи и заговорил так тихо, что Генри пришлось наклониться.

— Что тебе ответить, Веро? Не знаю. Я тоже запутался и не понимаю, как мы оказались в этой компании. Я часто думаю о тех чудесных людях, таких, как Лора и Мехди, которых мы оставляли ради пустого времяпрепровождения с другими, недостойными их. Мне жаль, если ты не там, где хочешь быть. Жаль, что здесь все так паршиво и безрадостно. Жаль, что у меня в планах нет пьесы для Фестиваля, что я не пишу обзоры для какого-нибудь театрального веб-сайта с претензией на оригинальность. Жаль. Но мы все сделали такой выбор. Банально, но это правда. Мы принимали решения, допускали просчеты, ошибались в приоритетах и в конце концов взяли курс на деньги.

Я обнимал ее, гладил по волосам, водил пальцами по блесткам на платье, смотрел, как движется в вырезе ожерелье… Она повела плечами.

— Нам двадцать три. Мы еще так молоды. Но время уходит. Я хочу жить веселее. Хочу наслаждаться молодостью. А, пошли вы все… — Она улыбнулась. — Извините, что заговорила об этом. Просто я какая-то дерганая в последнее время. Скучаю по родителям, по нашему дому в Нормандии. Мне не хватает привычных с детства картин: как мама кормит гусей в саду, как папа вечером въезжает на своей коляске через ворота — во рту сигарета, на коленях портфель. Не хватает этого проклятого пастиса и хороших круассанов. Я жалкая пародия на француженку. Sant'e, mes amis. [7] До дна, а? — Она одним глотком осушила свой стакан, улыбнулась и, вскинув руки и выкрикивая что-то в такт музыке, ступила на танцпол.

Я танцевал с дорогой, судя по виду, девушкой — у нее было какое-то викторианское имя, что-то вроде Элспет, — и мы быстро пьянели. Генри прихватил с собой кокаина, и мы по очереди ходили в туалет и возвращались под кайфом — все вокруг вспыхивало яркими красками, и музыка грохотала в крови.

Веро целовалась с каким-то блондинчиком, а я сидел на диване и наблюдал за ней с тяжелым сердцем. Мне на колени села Элспет, и мы тоже начали целоваться, а потом часы вдруг показали три и я нигде не мог найти Веро. Генри видел, как она уходила с тем парнем. Мы выбрались из клуба. Шел дождь, и пьяные прохожие, молодые и красивые, напоминали неловких насекомых на длинных лапках.

— Хочу показать тебе кое-что, — сказал Генри. — Я туда уже несколько раз ходил. Это… это что-то удивительное. Думаю, тебе понравится. А вот и такси!

Мы проехали по ярко освещенным улицам к Эмбэнкменту, прокатились по набережной, пересекли вспученную дождем реку по мосту Вокселл и свернули на узкую улочку с односторонним движением, которая привела к длинной галерее железнодорожных арок. Таксист притормозил и пробормотал, что ехать дальше не хочет. Мы расплатились, вылезли и пошли пешком. Струи дождя в дрожащем свете уличных фонарей напоминали спицы велосипедных колес. Казалось, во всем мире не осталось ничего, кроме серой ярости, бушевавшей вокруг нас. На дороге, преграждая путь автомобилям, стояла вагонетка; мы обошли ее и увидели отблески костра, полыхавшего под одной из арок впереди и справа от нас. Тихая музыка, негромкие голоса, шорох дождя. Мы уже промокли насквозь, и моя белая рубашка облепила тело, а пиджак висел на плечах, словно тяжелая шкура. Генри убрал волосы назад, и они падали волнами на уши и шею.