Когда рубашка врезалась подпругойВ углы локтей и без участья рук,Она зарыла на плече у другаЛица и плеч сведенных перепуг,То не был стыд, ни страсть, ни страх устоев,Но жажда тотчас и любой ценойПобыть с своею зябкой красотою,Как в зеркале, хотя бы миг одной.Когда ж потом трепещущую самкуРаздел горячий ветер двух кистей,И сердца два качнулись ямка в ямку,И в перекрестный стук грудных костейВмешалось два осатанелых валаИ, задыхаясь, собственная грудьЕй голову едва не оторвалаВ стремленьи шеи любящим свернуть,И страсть устала гривою бросаться,И обожанья бурное руслоИзмученную всадницу матрацаУже по стрежню выпрямив несло,По-прежнему ее, как и вначале,Уже почти остывшую как труп,Движенья губ каких-то восхищалиК стыду прегорько прикушенных губ.
* * *
До лыж ли тут! Что сделалось с погодой?Несутся тучи мимо деревень,И штук пятнадцать солнечных заходовОтметили в окно за этот день.С утра на завтра с кровли, с можжевелинЛьет в три ручья. Бурда бурдой! С утраПромозглый день теплом и ветром хмеленТочь в точь как сами лыжники вчера.По талой каше шлепают калошки.У поля все смешалось в голове.И облака, как крашеные ложкиКрутясь, плывут в вареной синеве.На третий день, при всех, Спекторский бойко,Взглянув на Ольгу, говорит, что спектрРазложен новогоднею попойкойИ оттого-то пляшет барометр.И так как шутка не совсем понятнаИ вкруг нее стихает болтовня,То, путаясь, он лезет на попятныйИ, покраснев, смолкает на два дня.
* * *
Метель тех дней! Ночных запойных туч,Встав поутру, ничем не опохмелишь.И жалко сна, а состраданье — ключК разгадке самых величавых зрелищ,Леса с полями строятся в кареИ дышит даль нехолостою грудью,Как дышат дула полевых орудий,И сумерки, как маски батарей.Как горизонт чудовищно вынослив!Стоит средь поля, всюду видный всем.Стоим и мы, да валимся, а послеСпасаемся под груду хризантем.Нет, я рехнусь! Он знает все, скотина.Так эти монологи лишний труд?Молчать, кричать? Дышать зимы картиной?Так уши, отморозив, снегом трут.Послушайте! Мне вас на пару слов.Я Ольгу полюбил. Мой долг — «Так что же?Мы не мещане, дача общий кров.Напрасно вы волнуетесь, Сережа».
3.
«Для бодрости ты б малость подхлестнул.Похоже, жаркий будет день, разведрясь».Чихает цинк, ручьи сочат весну,Шурфуя снег, бушует левый подрез.Струится грязь, ручьи на все лады,Хваля весну, разворковались в голос,И, выдирая полость из воды,Стучит, скача по камню, правый полоз.При въезде в переулок он на мигПрипомнит утро въезда к генеральше.Приятно будет, показав языкСвоей норе, проехать фертом дальше.Но что за притча! Пред его дверьмиСлезает с санок дама с чемоданом.И эта дама — «Стой же, чорт возьми!Наташа, ты?.. Негаданно, нежданно!..Вот радость! Здравствуй. Просто стыд и срам.Ну что б черкнуть? Как ехалось? Надолго?Оставь, пустое, взволоку и сам.Толкай смелей, она у нас заволгла.Да, резонанс ужасный. Это в сад.А хоть и спят? Ну, что ж, давай потише.Как не писать, писал дня три назад.Признаться и они не чаще пишут.Вот мы и дома. Ставь хоть на рояль.Чего ты смотришь?» — «Пыли, пыли, пыли!Разгром! Что где! На всех вещах вуаль.Скажи, тут верно год полов не мыли?»
* * *
Когда он в сумерки открыл глаза,Не сразу он узнал свою берлогу.Она была светлей, чем бирюзаПо выкупе из долгого залога.Но где ж сестра? Куда она ушла?Откуда эта пара цинерарий?Тележный гул колеблет гладь стекла,И слышен каждый шаг на троттуаре.Горит закат. На переплетах книг,Как угли, тлеют переплеты окон.К нему несут по лестнице сенник,Внизу на кухне громыхнули блоком.Не спите днем. Пластается в длинуДыханье парового отопленья.Очнувшись, вы очутитесь в пленуГнетущей грусти и смертельной лени.Не сдобровать забывшемуся сномПри жизни солнца, до его захода.Хоть этот день — хотя бы этим днемБыл вешний день тринадцатого года.Не спите днем. Как временный трактатСкрепит ваш храп с минувшим мировуюНо это перемирье прекратят!И дернуло ж вас днем на боковую.Вас упоил огонь кирпичных стен,Свалила пренебрегнутая прелестьВ урочный час неоцененных сцен,Вы на огне своих ошибок грелись.Вам дико все. Призванье, год, число.Вы угорели. Вас качала жалость.Вы поняли, что время бы не шло,Когда б оно на нас не обижалось.
Иван Рукавишников
Ярило
Две песни из поэмы. Стих напевный
БЕДА.
Перед той перед бедой за великой рекойБоры древние загоралися.Загорались боры древние дремучие.Черный дым стоял со днем тридцать дней.Черный дым стоял, застил солнце на небе.Со днем тридцать дней народ сумерничал.Из полымя выдирались, в стада собиралисьЛисы с медведями, волки с ольнями,Вепри-кабаны, с ними звери невиданные.Стадами к воде бежали, друг дружку не трогали.А и был зверь один, он повыше коня, повыше ольня, а рог семь.А еще был зверь, дерз-храбер, как вепрь.У того у зверя клыки по пол локтя, а ок три.А над теми над борами из-за полымя, из-за дыма птицам лететь нельзя.А которые птицы летные бежать не могли,Небегучие те птицы летные погибали в огне.Из далекой из пещеры выходил стар сед человек.А и шел он, шел по-над-земью с рання утра до ночи.А и шел он, шел каждый день с того краю, где солнце вставало.А и шел он, шел в тот край, где солнце закатывалось.А и тот стар сед человек в землю глядел.А и тот стар сед человек ничего не говорил никому же.Со днем тридцать дней без дождю, без ветру свежего бедовал народ.Да еще бедовал-горевал, беды горшей дожидаючи.На последнюю ночь в небо две луны взошло.На последний день страшно гром загремел с того краю, где далекие горы Югорские.На последний день со всего неба тучи над борами сошлись.А к полудню тучи те дождем пролились.Уж таким-ли дождем ливным-проливным.А и тем ливнем-дождем огонь-полымя в землю вбило.И тогда народ вздохнул.Трава-мурава опять вскорости зелена стала, зелена да радостна.Только нет в заречьи бора на-далеко.Стоит пенье черное погорелое.Стоит пал, душу тоской мутит.Только все зверье убежало-ушло далеко в боры другие.Все зверье, что душу радует человечью.Нет ни вепря, ни ольня, ни медведя, ни белочки.А из птиц осталось воронье, галочье, воробье да ястребы.А и змей-медяниц развелось видимо-невидимо.Тогда по земле вести пошли. Вести страшные, вести ратные.
НАБАТ.
В полночь, в полночь, в самую полночь,В полночь колокол всех побудил.Меднолитный колокол возгудел.Меднолитный с серебром зазвонил. Зазвонил, зазвонил, зазвонил. Ой беда, ой беда, ой беда. Ой набат, набат, набат.На великой на звоннице к утрени затрезвонили В неуроч час.На Залужьи подхватили, на Загрязьи тож Да еще в Симеоновщине.А там и пошло, и пошлоПо всем по концам.Кто в набат, кто в трезвон, кто в красный звон, Кто как. Побудились кочеты по нашестям. С голубятен голуби повылетели. По поднебесью круги кружат.С кладей, со стогов, с овинов, с чердаковПоснималось вороньё тучей черною.Поснималось вороньё да с галочьем.По небу по заревому да по звонному мечутся.Мечутся, криком кричат, каркают.Как у каждой у подворотни да завыли псы, Да завыли да залаялиДа цепями кованными загрохали.Как народ взбаламутился весь.Со постелей, со печей, со лежанок повскакивали да на улицу все.Да с бабьем да с домочадцами да с мелочью.Кто как, кто в чем, Кто просто в портах, Кто в исподнице.Ну, бояре те замешкались малость.А и те бегут, на бегу кафтаньё застегивают, А кушаки в зубах.Как калитки заскрипели да застукали.А кто, хозяин хорош, от пожарного от страха настежь ворота,Да коней да говядо да овец да свиней Со двора на улицу.Уж и гомон пошел, и плач, и кричанье, и сутомышь.Из конца в конец народ валом валит.Сустречь валу валит сустречный вал.Детворы-мелочи подавило довольно Сапогами да копытами. Ой, горим! Ой, горим! Горим! Где горит? Где горит? Где?А поверх крику, поверх гомонуКлакола гудут, звонят.Клакола гудут, звонят, Душу мутят. Душу мутят Страхом-тоской. Тоскою смертною. Тоскою смертною, Неуёмною.Уж и как тут народ ни гудел,Уж и как православный ни галдел,Как ни гомонило воронье,Как говядо ни мычало,Как кони ни ржали, А колокола крыли все Меднолитные. А колокола с колокольчиками Крыл колокол один Колокол велик, Что на площади, На сборной на площади.Уж и лют колокол тот гудеть.Ах и лют колокол тот звонить,Меднолитный с серебром колокол,Меднолитный с серебром вечевой.Вот как в полночь, в самую полночь,В полночь на Навий деньПодступила к городу татарва В неуроч час.
И спесивистый высвист деревьев не слышался: лист пообвеялся; черные россыпи тлелости — тлели мокрелями; и коротели деньки, протлевая в сплошную чернь теменей; ветер стал ледничать; засеверил подморозками; мокрые дни закрепились уже в холодель; дождичок обернулся в снежиночки.
1
Глава первая напечатана в IV Альманах «Круг».
И говорили друг другу:
— Смотрите-ка!
— Снег.
И ведь — нет: дождичек!
Так октябрь пробежал в ноябри, чтобы туман — ледяной, морковатый, ноябрьский — стоял по утрам; и простуда повесилась: мор горловой.
…………………………………………………………………………………………………………………….
Эдуард Эдуардович стал замечать: между всеми предметами в комнатах происходили какие-то охладенья; натянутость отношений сказалась во всем; воду пробуешь, — нет: холожавая; ручка от двери, и та: вызывает озноб.
Он заканчивал свой туалет — перед зеркалом в ясной, блистающей спальне.
Представьте же: он, фон-Мандро, Эдуард Эдуардович, главный директор компании «Дома Мандро», светский лев, принимал в своей спальне — кого же?
Да карлика!
Просто совсем отвратительный карлик: по росту — ребенок двенадцати лет; а по виду — протухший старик (хотя было ему, вероятней всего, лет за тридцать); но видно, что — пакостник; эдакой гнуси не сыщешь; пожалуй — в фантазии. Но она видится, лишь на полотнах угрюмого Брегеля.
Карлик был с вялым морщавым лицом, точно жеваный, желтый лимон, — без усов, с грязноватеньким, слабеньким подбородочным пухом, со съеденной верхней губою, без носа, с заклеечкой коленкоровой, черной, на месте гнусавой дыры носовой; острием треугольничка резала четко межглазье она; вовсе не было глаз: вместо них — желто-алое, гнойное вовсе безвекое глазье, которым с циничной улыбкою карлик подмигивал.
Он вызывающе локти поставил на ручках разлапого кресла, в которое еле вскарабкался; и развалился, закинувши ногу на ногу; а пальцами маленьких ручек — пощелкивал; уши, большие, росли — как-то врозь; был острижен он бобриком; галстух, истертый и рваный, кроваво кричал; и кровавой казалась на кубовом фоне широкого кресла домашняя куртка, кирпичного цвета, вся в пятнах; нет — тьфу: точно там раздавили клопа.