Чтение онлайн

ГМ И ТАНЯ БОЛТАЮТ О ТОМ, О СЕМ, О БОГЕ И ЧЕРТЕ И ПЬЮТ ИЗ ФЛЯЖКИ КОНЬЯК, ЧТОБЫ ЗАГРУНТОВАТЬ ГОЛОС ПЕРЕД ВЫСТУПЛЕНИЕМ НА РАДИО

Григорий Михайлович и Таня сидели в аллее, недалеко от Никольского собора. Здесь трамваи с индустриальным скрежетом закладывали виражи, понуждая лениво взлетать жирных голубей. Машины именно на этом повороте пытались нагнать упущенное время и подавали сигналы, в которых слышалась истерика. Кроны лип источали при этом чайный запах, молодые отцы толкали детские коляски, уткнувшись в книгу. Вот-вот снова должны были прозвенеть колокола. На скамейке у туалета вырастали небритые люди.

Только коренные горожане могли чувствовать себя уютно в такой противоречивой обстановке, не замечая, что им то и дело приходится кричать. До каждого доносились лишь обрывки речи.

– Да, Лао-цзы, представьте, мечтал прожить незаметную, безымянную жизнь, – кричал ГМ. – А мне с годами китайцы почему-то понятнее и ближе, чем Блок.

– Не поверю, что романтика совсем не задела вас. Так не бывает, – долетело в ответ.

Таня была сегодня в сиреневой прохладной блузе с немыслимыми кружевами на груди. Курила, хмыкала, хохотала, поводя в дыму своим пушкинским носом. Этот умный разговор явно был только надбавкой к неизвестно по какой причине творящемуся в ней празднику. Тем не менее, к репликам Таня относилась внимательно.

– Знаете, в одном философском словаре я прочитал удивительную фразу. Запомнил наизусть. У меня ужасная, совершенно неразборчивая память, – кричал профессор.

– «Феномен романтики исчезает, если подойти к нему с точки зрения естествознания». Звучит, конечно, по-школьному и немного глуповато. Но должен признаться, что в детстве я читал много научно-популярных книг. Вы очень много курите, – прибавил он неожиданно.

– Ха! Папа мне все время говорил то же самое. И сам при этом много курил. И вы много курите. Что будем делать?

– Валим в Штаты! – весело ответил ГМ. – Говорят, там это быстро проходит. А здесь черти на каждом углу показывают свой нос… Не успеешь до трех сосчитать.

– Вы верите в черта?

– Да вы уж меня давеча спрашивали.

– Давеча. Смешное слово. Ну а все-таки?

– Зло всегда конкретно. Сейчас отделится, допустим, от той скамейки какой-нибудь троглодит и молча даст мне в глаз. Так что же, за его спиной черта, что ли, искать? Просто утро у него выдалось гремучее и ни у кого из сотрапезников нет денег. Вот дьявол!

Они оба расхохотались.

– Аза это нас и в Америке не тронут. – Таня достала из сумки целлофановый пакетик с фляжкой. – По глоточку ведь можем?

– Перед радио? – засомневался ГМ. – А там дышать на них.

– У них это называется «загрунтовать голос». Процедура почти обязательная. По глоточку, – с детской просительностью прибавила Таня, уже разламывая на дольки мандарин. – За это утро!

Глоток коньяка был кстати, судя по тому, что сразу придал всему волшебное ускорение.

– Недаром черти выходят всегда слишком театральными и фиглярствующими, – плавно, как ему казалось, продолжил ГМ, незаметно перескочив эпизод с выпивкой. – Вот хоть в бреду Ивана Карамазова. В их многозначительности надутость не уверенного в себе начальника.

– Вспомнила, вспомнила! – вскрикнула Таня. – Вчера мы говорили, что если нет дьявола, значит, и Бога нет. Что же мы – сами по себе?

– Про Бога это вы сказали, – поправил ее профессор.

– А вот сами ли мы по себе или что-то нас ведет? Это объяснить невозможно, но я всегда верил, что ведет. Какое-то в человеке есть устройство. Говорят, совесть, любовь, талант, интуиция, воображение… Я так думаю, что все вместе и еще что-то. Одни считают, что это локатор, который получает сигналы откуда-то из космоса, что ли, другие, что самопродуцирующий аппарат. Тогда все равно, правда, остается вопрос: кто в нас его вставил? Но если аппарат этот правильно настроен, то человек спокойно может доверять и своим фантазиям, и своим чувствам, и своему рассудку – аппарат не должен обмануть. В природе же соединены каким-то образом необходимость и красота, обмана в ней нет.

– Тогда так и так получается, что вы верите в Бога.

– Заметьте, это вы сказали.

Они оба чувствовали, что разговор выходит скорее легкий, чем философский, и аппарат правильно подсказал глотнуть им по рюмке коньяка.

– Ну хорошо, Бога не трогаем, в черта не верите. А в кого верите? В Пушкина верите?

Вдумывалась ли Таня во что-нибудь из того, о чем они говорили? Судя по этому неожиданному перелету к Пушкину, вряд ли. С другой стороны, момент рождения смысла, как известно, неуловим. Во всяком случае, Таня была тем прекрасным условием, которое провоцировало в ГМ желание свободного, то есть безответственного высказывания.

Тане требовалось приключение, она слегка влюбилась в него, это как пить дать. И ему было с ней приятно и хорошо, и льстило, хотя он не желал себе в этом признаться, внимание молодой женщины. А приключению только и нужен для начала обмен остроумными репликами. Профессору хотелось говорить сейчас что-то такое, не то чтобы совсем несуразное, но что иногда хочется сказать, да компании для этого попадаются все неподходящие.

– Пушкин… Что ж Пушкин? Всегда Пушкин, – начал он намеренно ворчливо, между тем как в нем была уже почти готова история. И компания на этот раз подходила.

АЛЕКСЕЙ ПЫТАЕТСЯ РАЗОБРАТЬСЯ В ФОКУСЕ ГИПНОТИЗЕРА И ОТНОШЕНИЯХ С ТАНЕЙ. ЯВЛЕНИЕ ГРИНИ

– Скверный старик, – мрачно шептал Алексей. – Зачем вломился?

Нельзя сказать, что Алексей был себе так уж безоговорочно приятен. Но иногда ему казалось, что живет в нем некая тайна, которая больше его самого. В этой таинственной для него жизни ему не приходилось выбирать, в ней он определялся безошибочно, с детской уверенностью, что в любви, например, обознаться нельзя. Более того, он был убежден, что и все на свете устроено таким именно образом, поэтому без затруднения проникал в психологию дворняжки, кариатиды, стрелочника в зимней степи, воды, табуретки, ночного торнадо, калмычки, слова «беда» и даже Христа-младенца. Всего, что молчаливо. И напротив, стремление быть понятным казалось ему суетой.

Так что же получается: наши детские эротические галлюцинации, мечты, выхаживаемые в каких-нибудь продувных садах, любовь, наконец, вставлены в общий хоровод? И кукловодом может быть даже этот неопрятный старик из галантереи? Тогда, как говаривал его шелопутный знакомый, жизнь еще более безнадежна, чем показалась когда-то!

Впрочем, что он так разгоревался? Поллюционные образы и те давно превращены в рекламу. А Гриня его вполне уютно чувствует себя на чужой потной водолазке, и его глазастую морду подстилают, быть может, под задницу девицы…

Вот только что он делает в этом парке? Сейчас ему казалось, что Таня просто разыграла его, сослала, чтобы он не путался под ногами. Иначе для чего эта односторонняя связь? Городского он не знает, трубка мертва.

Мнительность Алексея была чрезмерна, он знал об этом, но та держала его в состоянии некоего абсурда, к которому Алексей привык, точно к правде, и теперь уж неизвестно было, что от чего зависело – абсурд, нуждающийся в мнительности, или мнительность, провоцирующая этот самый абсурд.

В последний вечер с Таней он куда-то торопился, что, вообще говоря, было нехарактерно – обычно он при всех ситуациях торопился к ней. И тут Таня, перед тем как им свернуть за угол и расстаться, неожиданно подошла к киоску с тлеющим внутри желтым, замусоренным светом и купила букет цветов. Его сотрясло предчувствие: пользуясь освободившейся частью вечера, Таня решила навестить одного из своих любовников.

Конечно, на любовное свидание женщина не идет с цветами, рассуждал Алексей. Но надо знать Таню. Либо этот дом был настолько ее домом, что она несла цветы как хозяйка, просто потому, что в ее доме всегда во всех вазах стоят свежие цветы. Такая традиция, такой «семейный» стиль. Либо, напротив, хотела показать, что пришла с другого свидания, чтобы вызвать ревность.

Своей опытности Таня не скрывала, удивляясь поступку Анны Карениной: «Глупая! Правда, ну как она не понимала, что любовь и семья – совсем разное?» – «Я тоже этого не понимаю», – отвечал Алексей. «Значит, и ты глупый!» – смеялась Таня.

Однажды в кафе «Три полковника», где они выпивали, зашел бомж в подвязанных веревками ботинках и взволнованных шароварах. В руках у него была перезимовавшая в болоте банка, полная подснежников.

Алексей обрадовался: вот появились подснежники, сейчас они зайдут на рынок и он купит Тане букет. Когда они вышли на Садовую, Таня спросила: «Почему ты не купил мне подснежников?» – «У него?» – удивился Алексей. «Запомни: подснежники можно купить только в такой грязной банке с водой и только у такого утреннего алкоголика. И никак иначе».

Он запомнил. Тем более что подснежников в тот день не было ни у уличных продавцов, ни на рынке.

Все освещено резким предзакатным светом. Гриня только что плакал и теперь видит мир отрадными, после исчерпанного плача, глазами. Он стоит у окна и смотрит на бархатный тополь, показывающий под ветром свою полуночную изнанку. Солнце слепящими стрекозами застревает в царапинах стекла. Он гладит их, и они не улетают.

Вдруг по радио мужчина запел долгим речным голосом: «Мне не жалко крыла – жалко перушка…» Гриня чувствует, что почему-то это относится и к нему. Слезы снова набегают на глаза. Стрекозы в стеклах начинают жирнеть и выворачиваться.

Еще никто ни разу не интересовался у него, кем он хочет быть, не спрашивал, на кого больше похож – на папу или на маму. Неизвестно даже, насколько прочно связан он со своим отражением в зеркале.

СНОВА ПУШКИН, НА ЭТОТ РАЗ В РОЛИ ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНОГО ОБМАНЩИКА; НЕ СХВАЧЕННЫЙ ЗА РУКУ, ОН ИСЧЕЗАЕТ, БРОСИВ ГЕРОЕВ НА САМИХ СЕБЯ

– Пушкин, да… – продолжал профессор, безуспешно пытаясь загнуть внутрь торчащие углы воротничка. – Он вышел из восемнадцатого века и только-только научился говорить. Понимаете? И ему это было в радость. В Пушкине – свежесть рано заговорившего младенца. Лицеистом он играл жанрами, как другой играет в кубики. Никакого намерения сообщить миру о себе. Пожаловаться. Ни-че-го!

Ну конечно, живой и острый ум. С легким таким привкусом горечи европейской. Гармония его слишком человеческая. Бездны ему были знакомы, разумеется, но подолгу он в них глядеть не любил. И ничего у него нельзя перенять. Вот ведь какая штука. А хочется, многие пытались. Никаких уроков.

ГМ замолчал, чувствуя, что невольно сбился на тон лекции. Вспомнил почему-то, что Собчак на Верховном Совете выступал всегда ровно сорок пять минут. Профессорская привычка. И ни за что его нельзя было сбить.

– Представляю, с каким обожанием вас слушают студенты, – тихо сказала Таня, смахивая ветром занесенный на блузку пепел.

– Да, повело. Извините. Давайте-ка зайдем с другого края. Вот вы, допустим, сели в поезд, а на какой станции лучше сходить, не знаете. От одной идет до вашего селеньица паровичок-подкидыш, да ждать его долго. От другой автобус, но это большой крюк. Где-то можно прицепиться к лесовозу, гарантии, конечно, никакой, зато напрямик и меньше часа.

И вот на какой-то из начальных станций подсаживают к вам соседа. Человек веселый, остроумный и сам, кажется, из здешних мест. Блестящий человек и при этом абсолютно свой. Вы ему, конечно, тут же про свою проблему. И он отвечает охотно, отвечает, отвечает. Иногда задумается, правда, глядя в окно, но непременно высмотрит в пробегающем пейзаже какую-нибудь любопытную детальку, и вам снова весело. Райских кущ не обещает, но и отчаиваться не советует. Иногда так начнет расписывать дачную идиллию, что острое словцо просится у вас с языка, а он словно не замечает его или, во всяком случае, не поощряет. Поди разбери!

И вот вам, кажется, уже все ясно не только о маршруте, но и о цели пути. Увиделась она как-то по-новому, засверкала. И в этот-то именно момент берет ваш спутник с полки цилиндр и начинает прощаться: «Прошу прощения, пора!» Да разве? Да как же? А он: «Пора, мой друг, пора», – и все тут.

На это Таня наконец понимающе хмыкнула.

– Быстро так все это происходит, вы и опомниться не успели. Поезд трогается. А вы вдруг соображаете, что не знаете не только того, где вам сходить, но и куда этот поезд вообще едет. Заговорил вас чудесный человек или, напротив, все объяснил точно, да вы, будучи очарованы, пропустили? Сам-то, небось, на другой поезд пересел, может, и встречный, а то пешком пошел.

И вот сидите вы одна-одинешенька. Ночь впереди. Что делать, неизвестно. А у вас в голове только одно: «Ах, какой человек!»

Не сказать ли, что только после этого, на какой-нибудь ночной станции, по щиколотку в живописно изваянной хляби, под дождем и ветром, так что и спичка отвечает зловредным шипом, и начнется настоящая жизнь. Тогда уж и пьяненький мужичок на скамейке покажется вам большой удачей.

– Пора нам двигаться на радио, – задумчиво сказала Таня. – Жаль, что вы не там все это рассказали.