Чтение онлайн

– Проснитесь, Данте!
– воскликнул Баттифолле, стукнув по столу.
– Разве вы не сожалели о бездарности Генриха? Может быть, вы верили в возможности умирающей империи? У этой империи, о которой вы так тоскуете, теперь две головы, два императора, открыто воюющие между собой, и для Италии нет никакой возможности процветания. Сам папа провозгласил свободным императорский трон. И знаете, кого Иоанн XXII готов благословить как правителя Италии? Да, Роберта.

Граф посмотрел на поэта с превосходством человека, который знает, что его аргументы непогрешимы, поэтому противнику остается или присоединиться к нему, или молчать.

Данте знал о спорных двойных выборах, произошедших после смерти Генриха VII. Как Людовик Баварский, так и Фридрих Габсбургский претендовали на трон и запутались в кровопролитной войне. Только что провозглашенный понтифик, француз, бывший епископ Авиньона, который объединил папское государство с французскими землями, не терял времени, стараясь ослабить позиции обоих императоров. Он провозгласил несостоятельность выборов, заявил, что престол Священной империи свободен, открыв тем самым новые возможности для господ с юга Апеннинского полуострова. Он был убежден, что если кто и может объединить итальянские земли, так это представители дома Анжу.

– Роберт, наместник папы… - протянул сурово граф, не сводя глаз с Данте.
– Король Пульи, граф Прованса и Пьемонта, герцог Анжу и Калабрии, сеньор и защитник Флоренции… Не стоит забывать, что он может вернуть Арагону трон Сицилии. Вы хотите стать частью этого?

Данте чувствовал приближавшиеся дурноту и головокружение. Итальянская политика всегда была похожа на огромную шахматную партию, при этом фигуры постоянно располагались таким образом, чтобы в удобный момент начать нападение. Он вспомнил детство: он часто гулял перед дворцом Подеста, созерцая чудесные представления арабского шахматиста Буччеккиа, который за плату демонстрировал свои таланты. Он вызывал восхищение, играя «по памяти»: перед ним не было шахматной доски, и эти многочисленные партии, в которых он сталкивался с различными противниками, араб выигрывал. Разные партии, разные фигуры и разные стратегии в руках одного человека. Всю жизнь Данте чувствовал себя одной из этих безропотных пешек, битых первыми во время игры: в поту, с одышкой, в крови и усталости от войны; во время политической и общественной агитации за мир. Черные и белые пешки… гвельфы и гибеллины, черные и белые гвельфы… в первую очередь прикрывающие позиции папы, императора, короля…

– Я не забываю, что вам ненавистны анжуйцы, - продолжал сурово граф, и его лицо в игре света и тени казалось каменным.
– И я знаю, что трудно убедить такого человека, как Данте Алигьери, который предпочитает изгнание возвращению. Вы ведь даже не желаете прислушаться к чужому слову. Однако, принимая во внимание, что моя честь скомпрометирована в ваших глазах, я повторю, что представляю теперь другую политическую силу. Я должен напомнить вам, что если Роберт стал сеньором и защитником Флоренции, то это потому, что он пришел на помощь этому городу, опасавшемуся нападения со стороны германцев. Разве есть что-то более важное, чем спасение родины и ее граждан?

Само собой разумеется, Данте не был согласен с этим, но он не мог без доказательств спорить с Баттифолле. Поэт промолчал, да граф и не оставлял Данте возможности высказаться.

– Роберт много потерял в этих войнах, хотя вы полагаете, что он начал их ради собственной выгоды, - продолжал наместник с серьезным и неподвижным, словно скала, лицом.
– Прошел почти год после катастрофы у Монтекатини, где король потерял своего племянника Карло и своего брата Пьеро, которого не смог даже похоронить с соблюдением всех правил. Вас, возможно, успокоит, что смерть его младшего и самого любимого брата отозвалась сильной болью в сердце Роберта.

Битва при Монтекатини стала последним важным эпизодом в современной, истории флорентийских воинов, упорных в борьбе с врагами, кровью которых они обагрили свои штандарты. На этот раз главным соперником был Угучионе делла Фаджиола, бывший военачальник Генриха VII, могущество которого выросло с господством над Пизой и Луккой. После этой битвы многие семьи проливали слезы из-за потери родных. Карло, сын Филиппа, сеньор города Таренто, и брат Роберта Пьеро пали в битве, причем тело последнего найти не удалось. Однако в политическом отношении эта битва не имела больших последствий для флорентийцев.

– С другой стороны, - неутомимо продолжал граф, - вы, человек литературы, должны увидеть важность неаполитанского двора для развития искусства. Многие называют Роберта мудрецом. Он записывает свои речи, он автор нескольких трактатов о божественной материи.

Данте слегка улыбнулся. Роберт стремился сделать неаполитанский двор центром итальянской культуры. Поэт знал, что Роберт старается привлекать к себе поэтов, художников и скульпторов. Джотто, добрый друг Данте, получил настойчивые предложения от неаполитанского суверена. Но сам монарх тщетно пытался войти в интеллектуальную жизнь эпохи с помощью своих слабых литературных опытов. Данте без всякого почтения называл Роберта «королем проповеди» и открыто шутил над его скучными теологическими трактатами и над нелепыми публичными выступлениями перед куртизанками. Кроме того, чрезмерная набожность монарха делала из него лицемерного политика, попавшего под влияние церкви, и его враги с ожесточением пользовались этим. Но, несмотря на все, ни один беспристрастный наблюдатель - кем Данте не был - не мог отрицать могущество короля Неаполя, старающегося хотя бы отправлять правосудие, что делало его правление не похожим на произвол тиранов, какими были правители Италии того времени.

Баттифолле молчал и сосредоточенно смотрел на собеседника. Наконец Баттифолле развернулся и, подойдя тяжелыми шагами к столу, упал в кресло с выражением безнадежности на лице.

– Скажите мне, - снова заговорил он почти с отвращением, - разве кто-нибудь в этом городе открыто признает чужую правоту, если это будет противоречить его собственным интересам?

– Вероятно, нет… - неопределенно протянул Данте.
– Только будет несправедливо, если кто-то присвоит себе право признавать или не признавать чью-либо правоту в ущерб горожанам.

Граф, не покидая своего места за столом, наклонил голову вправо и направил взгляд куда-то в глубину комнаты.

– Видишь, Франческо?
– сказал он, к удивлению Данте, в эту тьму.
– Что я тебе и говорил. Наш восхитительный Данте Алигьери - человек интеллигентный и проницательный, но, боюсь, он еще и упрям. А смена настроения заставляет его делать опрометчивые выводы.

Последние слова графа не понравились Данте. Он проследил направление взгляда наместника Роберта. Между тенями можно было различить чью-то фигуру. Чужое присутствие было незаметным до этой минуты. Поэт страшно удивился, когда его глаза стали различать силуэт. Теперь можно было увидеть молодого кабальеро, который был его вожатым и тюремщиком во время тяжкой поездки из Вероны. Его утомленный вид свидетельствовал о том, что он тоже устал. Данте подумал: как же выглядит он сам теперь? Бессознательно он поднял руку к лицу, дотронулся до подбородка и постарался вообразить, как он мог бы выглядеть. Франческо. Только теперь он узнал, как зовут этого таинственного и решительного молодого человека, который привез его во Флоренцию. Молодой кабальеро даже не пошевелился. Он оставался в тени, где находился прежде, в стороне от беседы. Граф тоже не стал требовать от него ответа, не попытался втянуть его в разговор. Похоже, Франческо сильно устал, так что не мог участвовать в их диалоге. Молчание было нарушено самим Баттифолле:

– В любом случае простите мою откровенность, если чем-то я был вам неприятен: я не хотел быть невежливым.
– Лицо Баттифолле расплылось в улыбке.
– Вовсе нет, хотя я причастен к вашему приезду во Флоренцию. И, мне кажется, вы задавались вопросом, почему я медлил и давал все эти разъяснения…

– «Всегда то, что намереваешься сказать, следует сохранить на конец, ибо то, что говорится в заключение, лучше запечатлевается в душе слушателя…» - процитировал Данте по памяти отрывок из собственного трактата «Пир». [19]

– Действительно, - произнес граф.
– Такое построение речи должно принести свой результат, скажем так. Но я еще раз прошу вас, Данте, сесть. Я знаю, что вам необходимо отдохнуть, и я не намерен слишком долго задерживать вас здесь. Однако важно, чтобы то, что я расскажу вам, запечатлелось в глубине вашей души, как вы сами говорите, и мне бы было удобнее, если бы мы могли говорить на равных.

Данте обдумал слова Баттифолле. Ему было любопытно узнать настоящие мотивы своего собеседника, а объяснения, которые ожидали его, обещали быть долгими. Он осторожно опустился на деревянную скамью позади себя. Он дал своему телу упасть на нее, и тело было ему благодарно. Поэт удостоверился, что у скамьи есть спинка, и прижался к ней спиной, расслабившись и стараясь освободиться от накопившегося напряжения. Губы Баттифолле растянулись в улыбке. Он был уверен, что теперь Данте станет восприимчивее к его аргументам.