Чтение онлайн

Я тем временем осмотрелась: дом двухэтажный, зимняя изба в первом полуподвальном этаже маленькая, потолок низкий — надо тепло беречь, но как всё продуманно, сказывается вековой опыт. В комнате низкие широкие нары. На них стелится скатерть — стол на всю семью. Ночью положат перины — и нары превращаются в кровать — тоже на всех. В печку вмазан котёл с круглым дном, его и мыть легко, и пища не пригорает. Он родился ещё над костром кочевника, он на тысячи лет старше плиты, для которой потребовалась кастрюля с плоским устойчивым дном.

— А в тридцать третьем году собрались мы, девятнадцать человек, и решили, — продолжал Хайрутдин, отдохнув от кашля. — Собрались и решили: надо колхоз строить. Всё хорошие работники, хорошие люди. И вот…

На этом месте старик опустил лапоть на колени и начал говорить быстрее.

— И вот тут я понял, почему мне показалось, что неправильно меня побил дядя Нияз, когда я мелкую рыбу в речку хотел пустить. Потому что если мы, как волки, всё будем хватать, чтобы только другим не досталось, — и другие станут, как волки. Так нельзя. Я это понял, когда в колхоз хотел вступить. Старик тихонько засмеялся.

— Так меня рыба научила человеком быть, — весело договорил он. — Сыновья раньше меня научились. Дружно жили. И вот пошли мы все с председателем колхоза своё хозяйство осматривать. Хайруллин Газиз был председатель. Он говорит:

— Это место хорошее на ручье. Тут надо пруд делать, молотилку водяную ставить. А в пруду рыбу разведём.

Хайрутдин замолчал, принялся было за лапоть, но вдруг опять положил его на нары.

— Ты понимаешь? Пруд! Ты понимаешь? Я уже больше ничего не слышал, о чём они говорили. Я стоял и вспоминал, как я на ручье плотину строил. Значит, я не такой уж был дурак? Может быть, не глупее братьев?

И тогда я сказал, очень громко сказал, так что на меня все посмотрели. Все привыкли, что я говорю тихо. Я сказал:

— Газиз! Разводить рыбу буду я!

Старик проговорил это и теперь неожиданно громким и звучным голосом, глядя куда-то вдаль, точно видел в эту минуту Газиза, колхозников и свой первый пруд.

С этой минуты и началась история рыбоводства в колхозе «Магариф» («Просвещение»). А Хайрутдин Зарипов считает, что с этой минуты началась и настоящая история его жизни. Потому что человек может быть счастлив, только найдя своё настоящее место в жизни. Жена, три сына и две дочери не боялись говорить при нём, что думают, и, это уже действительно редкое счастье в жизни, они все думали о жизни одинаково и добровольно шли одной дорогой.

Однако история жизни колхоза «Магариф» и Хайрутдина Зарипова — это далеко не повесть о непрерывных успехах и счастье без теней. Началось всё действительно хорошо, с горячим подъёмом, при котором люди душой сливаются в одно целое. Председателю не приходилось батожком стучать в окна ленивцам. Плотина, о которой полжизни мечтал Хайрутдин Зарипов, выросла у него на глазах, и его лопата поработала на ней больше, чем все остальные. Водяная молотилка оправдала себя: молотила тридцать тонн в сутки, и к ней пристроили водяную же веялку. А в первый пруд Хайрутдин сам выпустил тысячи мальков карпа, привезённых из Пестречинского рыбопитомника. Рыбёшки долго держались дружной стайкой на месте выпуска, и Хайрутдин смотрел на них.

— Руки очень дрожали, — сказал он и тихонько засмеялся.

Осенью мальки выросли в меру хорошей товарной рыбы, и, подсчитав полученный от их продажи доход, Газиз почтительно взял в обе руки маленькую руку Хайрутдина.

— Спасибо, Хайрутдин абзы, — просто сказал он. — Теперь опять поезжай в питомник, но мальков больше не покупай, заведём своё стадо.

И Хайрутдин поехал. Он купил гнездо: одну самку («икрянку») и двух самцов («молочников»). Обратно лошади шли осторожным шагом, и грузные карпы в большом металлическом ящике с водой, наверно, волновались меньше, чем сопровождающий их Хайрутдин. На зимовку этих карпов-производителей посадили в отдельный небольшой проточный пруд — зимовал. В другом зимовале находились сеголетки, то есть дети этого лета, — небольшое количество непроданных рыбок, выращенных из купленных в прошлом году мальков. Крупные рыбы с боками, отливающими серебром, чуть шевеля хвостами, стояли у берега в тени деревянного навеса, Хайрутдин чаь-сами смотрел на них, и сердце его замирало.

— Когда я был маленький и лежал на обрыве у речки, вот таких рыб я хотел увидать, — говорил он.

Председателем колхоза скоро стал сын Хайрутдина, другой стал бригадиром-рыбоводом.

В колхозе началась настоящая рыбоводческая работа. С осени приготовили новый нагульный пруд для зимующих сеголеток, спустили и очистили выростной пруд для будущих мальков и обнесли насыпью углубление, заросшее травой, — нерестовый пруд. Оставалось следить за зимовалами и ждать весеннего тепла.

Дождались. Весной, когда вода нагрелась до семнадцати градусов, нерестовый пруд наполнили водой из ручья и в тот же день осторожно перенесли в него производителей из холодного затенённого зимовала. Хайрутдин стоял на берегу и напряжённо смотрел в прозрачную воду. Руки у него опять дрожали.

Вот успокоившиеся после пересадки грузные рыбы, лениво шевеля хвостами, приблизились к пучкам жёсткой травы у самого берега и стали тесно прижиматься к ним боками. Струйки золотистой икры щедро полились в согретую солнцем мелкую воду и смешались с оплодотворяющим током молок, облепляя густые кустики травы. Новая жизнь зарождалась в сотнях тысяч икринок — потомстве одной матери. Этим кончилась её забота о детях. Теперь можно было снова пересадить родителей в отдельный пруд до зимы, когда снова наполнится водой осушённый на лето зимовал.

Пять дней, пока икра созревала в тёплой воде, Хайрутдин почти не отходил от нерестового пруда: а если в него заберутся утки, соскучившиеся зимой без животной пищи? Или лакомые до икры лягушки:, которые, кроме того, ещё не прочь отложить в тёплую воду нерестового пруда и свои икринки — маленькие шарики прозрачной слизи с чёрной точкой? Беда. Вышедшие из лягушачьей икры головастики съедят в пруду корм, необходимый для малышей-рыбёшек.

В помощь старику около пруда дежурили два мальчика с сачками для ловли лягушек.

Всё сошло благополучно, и утром на шестой день один мальчик, быстроглазый и весёлый, потянул Хайрутдина за рукав.

— Смотри, абзы, — зашептал он, точно боясь спугнуть увиденное, — о, абзы, они уже живые. А почему у них пузо такое большое?

— Я тоже мог увидеть первый, — крикнул другой мальчуган и сердито толкнул локтем его в бок. — Я тоже мог первый увидеть. Только я уток караулил. И лягушек. А ты только на воду таращился. Но первый даже не почувствовал ни толчка, ни обиды. Мальчик и старик, затаив дыхание, склонились над пучком травы, хорошо видным в мелкой воде. Прозрачные, почти как вода, крохотные личинки-мальки неподвижно висели, прицепившись к травинкам, на которых они родились, вышли из икринок. Они ещё не нуждались в пище: большой пузырь на брюшке — запас питательного желтка, отложенный матерью в икринку, — кормит и укрепляет их, слабеньких, в первые дни их жизни.

— Я тоже, я тоже буду разводить рыбу, — прошептал Мустафа в восторге. Хайрутдин только крепко сжал его руку, они понимали друг друга без слов.

Семьсот тысяч икринок выпускает из себя взрослая самка карпа. Чтобы вырастить всё её потомство, потребовалось бы тридцать пять гектаров выростных прудов для мальков, выклюнувшихся из этих икринок в первое лето их жизни.

Зимой для них нужно было бы построить зимовалы площадью в девять гектаров, а следующей весной пересадить их в нагульные летние пруды площадью в сто пятьдесят гектаров. К осени годовики весят в среднем по пятьсот граммов, то есть вес всего потомства одной самки составил бы триста шестьдесят тонн. Это вес огромного стада коров.