Кругом одни татары. Книга первая
Шрифт:
Воодушевленный ее словами, «Яуз Иван» (Иван Грозный) в считанные сроки выстроил высоченный минарет из красного кирпича. Красавица Сююмбике забралась на его вершину и бросилась вниз. Разъяренный московский царь в отместку разорил и выжег дотла Казань. Для особо романтических натур добавляют «хеппи-энд» – счастливую концовку. «Казанская царица» не разбилась, а превратившись в прекрасного белого лебедя, улетела в неведомые края. Но ханбике еще обязательно вернется в Казань.
В этой замечательной сказке, конечно, нет ни еденного слова правды.
На самом деле 17-летний Иван не влюблялся и не мог влюбиться в 35-летнюю Сююмбике – никакого портрета не существовало и в помине. А минарет, который потом стал называться «башня Сююмбике», ханбике выстроила сама в честь единственного мужчины, которого она по-настоящему любила. Это коварно убитый врагами казанский хан Сафа-Гирей – ее законный муж и отец ее законного сына Утямыш-Гирея. Да и саму ханшу звали вовсе не Сююмбике, а Сюен. И была она дочерью знатного ногайского бека Юсуфа из рода Идегея – легендарного основателя Мангытского юрта и Ногайской Орды.
У татарских ногаев никогда не было ханов, только беки. Самые известные – Ногай, Мамай и Идегей. Хотя они и не имели титула верховного правителя (им мог быть только чингизид по крови), но по сути выполняли функции ханов.
Красавица Сююмбика родилась и выросла в степи, в семье одного из таких влиятельных ногайских беков мурзы Юсуфа. И звали ее сначала Сюен, имя Сююмбика прилепилось к ней позже, уже после замужества и переезда в Казань.
Археология слова
Сюен – древнее тюркское имя. Абул Гази в своей исторической рукописи «Родословная татар», завершенной им в 1660-х годах, приводит его в форме «Сюенеч». В настоящее время у татар это имя практически не встречается.
Точная дата рождения будущей казанской ханбики неизвестна. Анализируя разные источники, талантливый татарский историк Фатых Урманче останавливается на 1515-17 годах. Можно с уверенностью утверждать, что замуж свою дочь мурза Юсуф отдал довольно в нежном возрасте. Она лишь на год или два была старше сидевшего в ту пору на Казанском престоле 15-летнего Джан-Али.
Юная Сюен не хотела из привольных родных степей ехать в чужую, холодную, каменную Казань. Однако родичи убедили строптивую и упрямую девушку в необходимости этого шага. Еще бы они не убедили, когда на руках у них были такие козыри! Многие ногайские татарки восседали на казанском троне рядом со своими мужьями. Причем, восседали в прямом смысле рядом с мужьями во время важных официальных приемах и совещаний. Такова была древняя традиция.
И негоже было ее нарушать!
Многие знатные ногайки становились казанскими ханшами. Вот примеры.
За хана Халила была выдана блистательная Нурсултан, чьи ум и красота воспеты в многочисленных легендах и баитах.
Старшая сестра мурзы Юсуфа была замужем за казанским ханом Мухаммат-Амином.
Когда хан умер, тетя Сюен – Фатыйма-султан – стала женой ненавистного в народе ставленника Москвы – Шах-Али. Забегая далеко вперед, скажем, что такая же участь впереди ждала и саму Сюен.
Казанские ханы из крымской династии Гиреев тоже брали жен из ногаек – к примеру, дочь богатого бека Шаех-Мамая.
Почему казанские ханы находили себе жен в Ногайской степи? Да, безусловно, ногайские девушки были очень привлекательны. Умом Творец их тоже не обделил – они успешно управляли не только ханским домом, но и целым Казанским ханством, будучи регентшами своих малолетних сыновей.
Но была и другая причина. Политическая. И она тоже связана с древними тюркскими традициями, по которым выстраивались полукочевые государства. Большие города и особенно столицы – очаги тюркской культуры – с его оседлым ремесленным, торговым и чиновничьем людом, с шумными базарами, общественными банями, судебными палатами, правительственными дворцами, медресе и мечетями окружали и защищали родственные кочевые племена. Так было при Чингиз-хане, до него и после. Сама конструкция такого государства заставляла заключать династические браки со степью. Кочевые угодья были, как бы сейчас сказали, «санитарной зоной» (в Казанском ханстве – в основном от грабителей-ушкуйников), а воинственные кочевники служили «пограничниками». Из казанской казны на эти цели выделялись немалые средства – 40 тысяч золотых монет плюс 100 бочек меда ежегодно.
Москва, кстати, тоже пользовалась услугами татар-казаков и тех же ногаев, боясь угрозы не только с Востока, но и с Запада, со стороны Литвы. И выплачивала им приличную дань. Иначе не ровен час «пограничники» пошли бы грабить Московию, что в истории не раз случалось. Хочешь спать спокойно – укрепляй пограничную службу и не забывай за нее платить…
Юная Сюен-Сююмбика, попав во дворец казанского хана, из-за своих не зрелых лет не могла сразу разобраться в тамошних интригах. А в Казани всем заправляли всемогущие беки, разбившись на две партии. Одна смотрела на Крым, другая на Москву.
Московскому ставленнику из Касимова Шах-Али и крымскому протеже из Бахчисарая Сафа-Гирею на момент восшествия на ханский престол едва исполнилось 13 лет. Супруг Сююмбики – Джан-Али, когда через много лет после своего старшего брата Шах-Али (у них была большая разница в возрасте) в 1533 году стал ханом, был немногим старше – 15-ти лет от роду.
Ну что эти малолетние подростки могли смыслить в делах управления государством?
Реальная власть в Казани была совсем в других руках! У влиятельных беков и мурз, которые составляли особый совещательный орган – диван, без ведома которого не решался ни один государственно важный вопрос, вплоть до назначения верховного правителя. Эти элементы демократии – тоже давняя тюркская традиция. Без одобрения дивана хану трудно, а порой невозможно было воплощать свои замыслы, чем бы они не диктовались. Такая система принятия решений оберегала от самодурства, чванства и самолюбивой импульсивности зарвавшихся правителей.
Схожую ситуацию описывает в своей «Родословной татар» хивинский хан Абул Гази. На излете Дома чингизидов его представители являлись лишь номинальными правителями своих земель, а управлял всем опять тот же диван, в который входили всемогущие эмиры и бии.
Семейная жизнь с юным казанским ханом Джан-Али у Сюен не заладилась с самого начала. Хотя они с мужем были практически одногодки, но по физическим и умственным параметрам Сюен его превосходила. Она скучала по родному запаху трав ковыльных степей и жаловалась на свою горькую судьбу в своих письмах отцу. От влиятельного бека Юсуфа не раз приезжали в столицу ханства решительные степняки. Но не увидев ничего предосудительного в отношении казанского хана к ногайской супруге, возвращались обратно.
Как пишут историки, ничего путного для казанского люда за два года своего правления Джан-Али не совершил. И не мог совершить. И не только из-за своих младых лет и неопытности. Он выполнял волю Москвы, которая ему диктовалась через старшего брата Шах-Али и части казанских беков.
Дореволюционный историк Хади Атласи метко заметил: «Алманы? пешк?нен аю ашар» – «Спелое яблоко медведь съест». Можно привести и другую татарскую пословицу на эту тему: «Алманы? асылын аю ашый, чикл?векне? т?шен корт ашый – Медведь съедает сердцевину яблока, а червь – сердцевину ореха».