Чтение онлайн

Вышинский в годы политической юности совершил поступок, который другим стоил бы жизни. После Февральской революции он стал комиссаром 1-го участка милиции Якиманского района Москвы. Потом в районе появилась управа, и Вышинского избрали председателем 1-го участка Якиманской управы. В октябре 1917 года председатель Якиманской управы, как и все другие руководители местной власти, получил подписанное министром юстиции Временного правительства Павлом Малянтовичем распоряжение: «Постановлением Петроградской следственной власти Ульянова-Ленина Владимира Ильича надлежит арестовать в качестве обвиняемого по делу о вооруженном выступлении третьего и пятого июля в Петрограде. Ввиду сего поручаю Вам распорядиться о немедленном исполнении этого постановления в случае появления названного лица в пределах вверенного Вам округа. О последующем донести».

Вышинский распорядился развесить эти объявления у себя в районе, не предполагая, что всю остальную жизнь будет проклинать себя за этот поступок. Старые большевики вообще удивлялись, как Вышинский остался на свободе, если его прежних товарищей-меньшевиков уже отправили за решетку. Они не знали одного важного обстоятельства в жизни Андрея Януарьевича.

Когда молодой меньшевик Вышинский — партийная кличка Юрий — в 1908 году сидел в бакинской тюрьме, в одной камере с ним оказался большевик весьма угрюмого вида. В документах он значился Гайозом Нижарадзе. Сокамерники именовали его Кобой. Настоящая его фамилия была Джугашвили. В партийной печати он писал под псевдонимом Сталин. Отбывая срок, изучал модный тогда среди революционеров искусственный международный язык эсперанто (что не помешало ему впоследствии уничтожить эсперантистов как иностранных шпионов).

Вышинскому молодая жена приносила вкусные и обильные передачи из дома, и он подкармливал Кобу. Тот ел с удовольствием, правда, «спасибо» не говорил. Вышинского неблагодарность сокамерника не обижала — видел, какой сложный характер у Кобы. 4 ноября 1908 года Вышинский, отбыв четырехмесячный срок, вышел на свободу. Через 17 дней покинул тюрьму и Сталин. У него срок был посерьезнее. Его выслали на три года в Вологодскую губернию, в Сольвычегодск.

Когда десять лет спустя они вновь встретились, Вышинский ни полсловом, ни намеком не позволил себе напомнить Сталину о том, что тот вроде как в долгу. Это и спасло ему жизнь. Андрей Януарьевич нашел верный тон в отношениях со Сталиным — только на «вы», с почтением и даже благоговением, без малейшей попытки напомнить о прежних дружеских и равных отношениях. Это Сталину понравилось. Тем, кто безоговорочно понимал и принимал его величие и превосходство, он покровительствовал.

Сталин избавлялся от старых большевиков, которые когда-то были с ним на равных. Предпочитал людей, которых преследует страх и которые поэтому превращаются в лакеев. Бывший меньшевик Вышинский, поставивший летом 1917-го свое имя под приказом об аресте Ульянова-Ленина, знал, что уцелел только милостью Сталина.

Вышинский был юристом, прекрасно образованным, разносторонне одаренным, с блестящей памятью, с ораторским даром. Сталину нужен был не законник, не юрист-крючкотвор, не педант, который заботится о строгом соблюдении закона, а стряпчий-пройдоха, который любому сомнительному дельцу способен придать законную форму. Вышинский с его хорошо организованным и дисциплинированным умом оказался очень полезен — он умел то, чего не могли другие с куда большим партийным стажем.

На XVII съезде партии Сталин обрушился на тех руководителей, которые думают, что «партийные и советские законы писаны не для них, а для дураков». Вышинский лучше других понял сталинскую мысль: репрессии должны быть прикрыты законами. Важно создать видимость полной законности, а делать то, что нужно власти.

Вечером 10 апреля 1928 года Крупская — последней — получила слово на пленуме ЦК, который продолжался несколько дней. Говорила она скучно и без меры часто ссылалась на Владимира Ильича. Посетовала для начала, что партия проморгала опасных врагов.

— Владимир Ильич говорил: «Мы победили врагов, победили капиталистов, а теперь этот враг среди нас, но мы его в экономической обыденщине не видим». Вот это как раз шахтинское дело. Врага не заметили.

Упомянутое Крупской печально известное «шахтинское дело» («вредительская организация буржуазных специалистов в Шахтинском районе Донбасса») придумал крупный чекист Ефим Григорьевич Евдокимов.

Двенадцатого марта 1928 года «Известия» писали: «На Северном Кавказе, в Шахтинском районе Донбасса, органами ОГПУ при прямом содействии рабочих раскрыта контрреволюционная организация, поставившая себе целью дезорганизацию и разрушение каменноугольной промышленности этого района…

Следствием установлено, что работа этой контрреволюционной организации, действовавшей в течение ряда лет, выразилась в злостном саботаже и скрытой дезорганизаторской деятельности, в подрыве каменноугольной промышленности методами нерационального строительства, ненужных затрат капитала, понижении качества продукции, повышении себестоимости, а также в прямом разрушении шахт, рудников, заводов».

Дело, придуманное северокавказскими чекистами, должно было показать стране, что повсюду действуют вредители, они-то и не дают восстановить промышленность и вообще наладить жизнь. А вредители — бывшие капиталисты, дворяне, белые офицеры, старые специалисты. Некоторые из них — прямые агенты империалистических разведок, которые готовят военную интервенцию.

Даже нарком обороны Ворошилов заподозрил неладное и написал записку побывавшему там члену политбюро Михаилу Томскому: «Миша! Скажи откровенно: не вляпаемся мы на открытом суде в Шахтинском деле? Нет ли перегиба в этом деле местных работников, в частности, краевого ОГПУ?»

Томский счел нужным ответить, что дело ясное. Но, выходит, и Ворошилов чувствовал, что всё это липа… Крупская сомнений себе не позволяла.

Надежда Константиновна вышла на трибуну пленума ЦК, чтобы отстаивать интересы своего ведомства. В свое время все учебные заведения в стране подчинили Наркомату просвещения. К концу 1920-х верх взяли сторонники передачи ряда учебных заведений Высшему совету народного хозяйства. Наркомпрос отчаянно сопротивлялся. Крупская, опытный человек, понимала, как устроен государственный аппарат. Наркомат, у которого что-то отбирают, теряет влияние и значимость, с ним перестают считаться.

Крупская отстаивала позиции своего ведомства:

— Когда принимали программу партии, мы говорили о политехнической школе, о необходимости теснейшей связи, теснейшей увязки всего просвещения с производством. Если мы посмотрим на Европу, на Америку, мы увидим, что там эта связь идет не только по линии высших учебных заведений. Наркомат просвещения борется с первых шагов за связь с производством. Если это не осуществлялось, то потому, что навстречу не шли хозяйственники, ВСНХ не шел.

Возьмем частный вопрос — о практике студентов. Наркомпрос бьется за эту практику. А что студенты рассказывают, как у них практика проводится? На них смотрят враждебно. Студент-текстильщик, например, должен работать у станка, а ему вместо этого администрация предлагает три раза в день смотреть на градусник, какая температура в мастерской. Это же издевательство, а не помощь от ВСНХ!

Нам на пленуме предлагают проект передачи вузов. Куйбышев, Косиор, члены президиума ВСНХ, которые заняты по горло вопросами производства, должны будут ими заниматься. Они должны будут свой Главпрофобр создать. Почему они думают, что тот Главпрофобр, который они у себя в ВСНХ создадут, целесообразнее поставит эту работу?

Когда приходишь с чем-нибудь, требуют план, а тут ВСНХ требует, чтобы ему на слово поверили, что он лучше поставит вузы. А практических предложений никаких не вносит. Практические предложения выдвигались в свое время Наркоматом просвещения. Учитывалась книжка Тейлора, которую сугубо советовал Владимир Ильич. Тейлор развивает целую систему, как надо воспитывать инженеров, как инженер должен на производстве работать у станка, какие работы на фабрике выполнять. Всё это разработано в систему. Но не проводится в жизнь: ах, это дело Наркомпроса, мы вам помогать не будем. Это ваше дело, как хотите, так и делайте…

Еще в 1921 году Крупская опубликовала статью «Система Тейлора и организация работы советских учреждений» с критикой уже сформировавшегося советского бюрократизма. Она пересказала идеи своего мужа.

Ленина увлекла книга американского инженера и классика теории управления Фредерика Уислоу Тейлора «Научная организация труда». В России среди поклонников американца оказался видный социал-демократ, а затем меньшевик Осип Аркадьевич Ерманский (Коган). После Февральской революции его избрали членом ВЦИК, после Октября депутатом Моссовета. А в августе 1920 года арестовали. Правда, через месяц выпустили, но охоту заниматься политической деятельности отбили. Хорошо образованный человек (учился в Цюрихе), он стал преподавать в Московском университете.