Чтение онлайн

От этой мысли, только сейчас пришедшей в голову, Ко холодеет.

Я здесь сижу, жру, «хочу, чтобы все было по-настоящему», а Китти останется один, против всех тех, кто считает его полукровкой, никчемным мечником. хотя мечник он, правда, будет никчемный. один. если только Хетти. Святая Лулулла, что я делаю?!!!

– Ко?

— Я. Не. Хочу.

– Ты же только что говорил.

– Мало ли что я говорил! А теперь понял, что я не хочу. И ненавижу Вас, ненавижу! И буду ненавидеть всю жизнь, так же, как мои братья!

Лорд Дар-Эсиль смотрел, как красное вино разливалось по белой скатерти. Смотрел и не видел. Он сам себя ненавидел в этот момент. Увлечься, повестись на какого-то мальчишку с большими глазами и поцарапанными костяшками пальцев! Понадеяться на «по-настоящему», на то, что тот тоже что-то почувствовал! И услышать это отчаянное «Ненавижу!»

Говорят, что легче усмирить демона Чахи, чем привести в ярость лорд-канцлера Аккалабата. Говорят, что легче остановить падающие воды Эль-Зимбера, чем ударить по щеке дара Халемских холмов. Говорят.

От увесистой оплеухи Ко отлетел на середину комнаты. Сжав зубы, попытался подняться, но наткнулся на неумолимые ладони лорд-канцлера, пихающие в плечи, опрокидывающие на спину. Застежки на безрукавке сорвались с треском, последний крик заглушили сухие, торопливые губы. Последний — потому что не было больше криков, потому что жадные хрипы одного эхом отозвались в призывных стонах другого, а потом молча тискались двое, сжимали, переворачивали, путая черные волосы с белокурыми, перемешивая кровь, слюну, слезы. До рассвета, до того самого момента, когда, с трудом поднявшись на шаткие ноги, лорд-канцлер Аккалабата взвалил на плечи молодое, томное после ночных ласк, со спиной — залитой кровью, с шеей — покрытой поцелуями, — тело и понес в спальню. На ту постель, которую после матери Сида никогда ни с кем не делил гордый лорд Дар-Эсиль.

5 мая 1500 года со дня пришествия королевы Лулуллы Ёе^у, Рл^-^сил*

– Койя, — посмотрел на создание. эээ… рук своих с тайной нежностью, провел по волосам рукой, по округлой груди — только взором, разбудил.

– Милорд.

Приложил палец к губам — не хотел слышать от нее своего титула. Никогда больше.

– Корво. Ты можешь звать меня по имени, Койя, дорогая. Она улыбнулась, попробовала подняться — он удержал.

– Не надо сейчас, тебе еще больно.

Она не сопротивлялась, только спросила насмешливо:

– А почему — Койя? Обычно к таким именам прибавляют — ра. Ко-ра.

– Не знаю, — смутился он. — Так сказалось. Тебе не нравится?

– Нет. То есть — да, — поправилась, увидев его огорченное лицо. — То есть нет, не не нравится. Вместе расхохотались. И тут же вспомнили.

— Койя, я должен сообщить твоему отцу. Она все-таки приподнялась — с трудом, закусывая губу, собралась в комочек под одеялом у самой стенки, завесила лоб волосами. Он потянулся — отпрянула.

Лорд-канцлер понял, что настаивать бесполезно. Полез в шкаф за новым серебристым орадом. О старом после вчерашнего можно было забыть.

– Корво.

– Да, милая.

– Что с нами будет? Что с нами со всеми будет? — истинно женский страх в голосе.

– С тобой — то, что захочешь. Говори. Или ты еще не решила? — между железной уверенностью первой фразы и смятенной нерешительностью последней — одно слово и целая пропасть.

Койя откинула одеяло, на четвереньках перебралась через сбившуюся простыню и подушки, спотыкаясь и путаясь, на край кровати, не глядя, протянула лорд-канцлеру руку:

– Помоги. К зеркалу.

Он за руку брать не стал, наклонился, поднял, понес бережно, как только что сорванную циконию.

– Смотри.

Смотрела долго, тяжко опираясь на его локоть, с трудом поворачиваясь, заглядывая через плечо. Отводила, туда-сюда перекидывала волосы, поднимала, пробовала высокую прическу, открытый, закрытый лоб. Наконец спросила:

– А тебе. нравится?

Слова прилипли к сухой гортани — просто кивнул.

– Оставишь меня у себя?

На этот раз смог, справился с собой, в ответ выдавил:

– Хочешь?

Лихорадочно обнял за плечи, прижал к себе:

– Койя! Хочешь?

– Больно. Пусти. Хочу.

И побрели, спотыкаясь, обратно в постель. Заснули до вечера, ничего не сообщив лорду Халему. И правильно сделали, потому что при рождении не знает своей судьбы ни один дар Аккалабата.

DA^-I^CUM, Mefy-LAH-uMf ALLAAASA**

– Когооо? Кого вы оставили?!!

У старой волчицы, затравленной на последней охоте, был менее страшный оскал, чем у правящей королевы Аккалабата, услышавшей краткий доклад лорд-канцлера. Покатились по полу пергаментные свитки, разлетелись перья и печати, крошечные женские кулачки с неожиданной силой забарабанили по инкрустированному столику.

Но лорд-канцлер пришел не один. Не один пал на колени перед своей королевой. За ним, не поднимая глаз, маршал Аккалабата, тут же — верховные дары Фалько, Пассера, Эрзеля. В малом тронном зале не видно пола под черными и темно-фиолетовыми орадами.

– Когоооо? — воет разгневанная, обманутая, ограбленная волчица. И в третий, и в пятый раз повторяют верховные дары ответ:

– Хетти, Ваше Величество. Он лучший. Он больше других нужен Аккалабату.

Внезапно она успокаивается. Разглядывает лорд-канцлера сквозь сощуренные узкие щелки, водит обломком пера по пергаменту, будто в забытье, неожиданно — поднимает голову, одним росчерком расписывается, бросает Дар-Эсилю в лицо исписанный лист. И хохочет, хохочет, хохочет, приплясывая, пока он читает. пока у него перед глазами плывут строчки.

– Сола — ты оставишь ее себе, понял. Я хочу каждый день ее видеть.

– Ваше Величество, я готов.

– Вот и славно.

Я не это хотел сказать. Но если я сейчас назову имя той, которую я готов оставить себе, то она не переживет этот день.

В большом зале яблоку негде упасть. Обычно при таком скоплении даров даже лорд-канцлеру приходится прокладывать себе дорогу где громким окриком, а где и железным плечом. Но не сегодня. Сегодня перед ним расступаются: весть о хорошо выполненном приказе королевы уже распространилась, и одни дары шарахаются к стенке от ужаса и отвращения, другие — спешат посторониться, потому что не знают, какое правильно сделать лицо.

Ничего, это не надолго. Зная Аккалабат, лорд Дар-Эсиль легко может предсказать, на сколько хватит этой отчужденности. Дня на два, не больше. Он все еще первый вельможа Империи. И — он издает внутренний стон — почти женатый первый вельможа, пропади оно все пропадом.

Створку двери, ведущей из парадного зала на лестничную площадку, лорд-канцлер отбрасывает от себя с такой силой, что с нее сыплется позолота. Натыкается на чью-то спину. Какой идиот застыл здесь в дверном проеме?!! Идиот отлетает на несколько шагов, поворачивается, смотрит угрюмо.