Чтение онлайн

Снова Матвей Иванович примолк, по-видимому, колеблясь: продолжать или нет.

Я, разумеется, молчал.

Наконец, старик решительно проговорил, точно отвечая на свои мысли:

— А, впрочем, начал исповедоваться, так уж надо и кончить, коли вам не скучно будет прослушать историю моего личного и полного крушения… Кстати, она как нарочно сегодня мне особенно живо припомнилась эта старая история и навела-таки, признаться, хандру… Глупо, положим, скорбеть задним числом, ну, а все-таки скорбишь… Так хотите? — спросил Матвей Иванович.

Я, конечно, выразил полное свое согласие.

— Да, батенька, женщина иногда всю жизнь наизнанку вывернет, особенно женщина, которая знает, что вы за нее душу положите… На этот счет они чутки, — предпослал в виде краткого предисловия Матвей Иванович и затем, откашлявшись, продолжал:

— Я тогда только что вернулся из двухлетнего плавания на парусном бриге «Забияка». Может, слышали? Когда-то хорошее суденышко было… ну, и ничего себе, плавали, не срамились… За плавание получил Анну на шею, годовой оклад, шестимесячный отпуск, словом, все, как следует, и, кроме того, лестное предложение высшего начальства командовать фрегатом, который в следующем году должен был идти в Тихий океан. Нечего и говорить, как я был польщен. Сами понимаете: в чине капитан-лейтенанта — мне тогда было тридцать пять лет — и такое назначение! Дают новый, строящийся паровой фрегат. Все дивились, что я без всякой протекции, без всякого пролазничества, и вдруг командир такого судна. Однако, товарищи от души поздравляли… я имел счастье не возбуждать зависти… Ну, разумеется, после двухлетнего отсутствия, я первое время развлекался: жил в Петербурге, посещал знакомых, ходил на лекции, в театры… Жилось хорошо. Собирался я было в Смоленскую губернию, навестить старшую сестру, что жила в нашей маленькой деревушке — кроме сестры у меня никого родных в живых не осталось — да так и не собрался… Не мог ехать из Петербурга, догадываетесь почему? А было бы лучше, если б уехал!

После небольшой паузы, Матвей Иванович продолжал:

— Увидал я ее в первый раз у одних знакомых и с первого же раза, знаете ли, почувствовал к ней нечто совсем особенное. Так меня всего и захватило что-то. Никогда прежде со мной ничего подобного не бывало. И вообще-то я всегда был робок и застенчив с дамами, понимал, что при моей неказистой наружности уж куда мне, а тут, как представили меня этой красавице, я и совсем, знаете, смешался и был дурак дураком. Так весь вечер просидел как пень и только украдкой взглядывал на эту стройную, изящную молодую девушку с чудным строгим профилем и с самым, можно сказать, ясным и светлым взором больших голубых глаз… Казалось, такие глаза могли быть только у идеального создания… Таким ее я и считал с той минуты… Когда мы прощались, она как-то ласково так взглянула на меня, а мать ее, старая дама, очень любезно пригласила меня бывать у них… Разумеется, я не пошел, хотя меня и тянуло к ним… К чему? Что мне, такому медведю, знакомиться с этой изящной красавицей, дочерью известного адмирала, замечательного деспота и вообще крутого человека… Что мне у них делать?.. Однако, через несколько дней, когда я опять посетил своих знакомых, там мне сказали, что адмиральша и дочь спрашивали обо мне и удивляются, что я не прихожу. Это меня, дурака, подстрекнуло. Я и в самом деле подумал, что моей персоной несколько заинтересовались, и вот в одно воскресенье, одел вицмундир, побывал у парикмахера и разлетелся к ним с визитом… Очень уж меня тянуло хоть еще один раз повидать эту девушку… Меня обласкали. И адмиральша, и Антонина (ее звали Антониной) были необыкновенно любезны и внимательны. Вошел в гостиную на пять минут и сам адмирал, обошелся со мной приветливо, к видимой радости дам. Когда я стал прощаться, адмиральша просила меня бывать запросто и пригласила на другой день обедать. И Антонина крепко пожала мне руку и ласково проговорила: «Смотрите же, приходите!..» Разумеется, я пришел и просидел там целый вечер, оставаясь большую часть вечера вдвоем с Антониной. Адмиральша, сославшись на головную боль, ушла к себе, а адмирал после обеда уехал в клуб. В этот вечер Антонина так мило и просто разговаривала со мной, что моя застенчивость значительно поуменьшилась, я разговорился, а она так внимательно слушала, так сочувствовала моим словам и так по временам ласково взглядывала на меня своими чудными светлыми глазами, что я ушел в тот вечер окончательно очарованный и, так сказать, возвышенный в своих собственных глазах… До этого на меня, вообще, женщины не обращали никакого внимания, а тут вдруг такая красавица и так ласкова со мной… Я был счастлив, как мог быть счастлив человек, полюбивший со всей силой первой страсти и радовавшийся уже тому, что с ним добры и приветливы. Разумеется, в ту пору я и не думал о женитьбе. Я не смел и мечтать, чтобы она — у которой могли быть прекрасные партии, — ответила на мое чувство и пошла за меня замуж… Но меня неудержимо тянуло к ней, я часто ходил туда и скоро сделался у них своим человеком. Антонина была очень мила и ласкова, называла меня «другом», нередко звала гулять с собой, а адмиральша видимо поощряла наши дружеские отношения. Один адмирал, по временам, как-то подозрительно взглядывал на дочь и сурово косился на нее. Со мной, впрочем, он был относительно приветлив.

Прошло эдак месяца с два… Я и теперь помню этот вечер, когда я пришел туда и застал в гостиной красивого, статного молодого полковника. Нас познакомили, и он, мне показалось, с особенной внимательностью и как-то странно на меня поглядел. Он пробыл недолго и уехал, Антонина была в этот вечер грустна, серьезна и молчалива. Адмиральша, напротив, без умолку болтала, веселая и точно возбужденная, и была особенно со мной любезна. А этот красавец полковник поднял в душе моей целую бурю. Я ревновал его. Мне почему-то казалось, что он будущий жених Антонины и что она его любит. Но отчего она такая грустная? — ломал я себе голову. Разговаривая с адмиральшей, я украдкой взглядывал на прелестное, побледневшее лицо Антонины и раз или два поймал на себе ее пристальный, задумчивый взгляд. Она тотчас же ласково улыбнулась мне, но улыбка была какая-то странная. «Голова болит! — вдруг сказала она и поднялась с места. — Только вы не уходите, — прибавила она, — я скоро выйду, и мы поболтаем». Я, конечно, остался. Антонина давно видела, что я ее покорный раб.

Адмиральша заговорила о дочери, хвалила ее характер, ее ум и, как-то невзначай сказала, что Нина очень ко мне расположена. Я, натурально, обрадовался, но этот полковник не давал мне покоя, и я спросил о нем. Адмиральша как будто смутилась, но скоро оправилась и отвечала, что это старый их знакомый, женатый на близкой подруге дочери. — «Женатый!» — воскликнул я радостно. Адмиральша заметила, конечно, мою радость и незаметно свела речь на счастье семейной жизни… — «А вы что не женитесь?» — неожиданно спросила она меня. Я, знаете ли, совсем растерялся от этого вопроса и что-то проговорил насчет того, что кто же за меня пойдет, хотя бы я и полюбил. Адмиральша наговорила комплиментов насчет моей скромности и спросила: «А вы любите кого-нибудь?» Она продолжала допрос так сочувственно, так ласково, что я, наконец, сознался, что люблю Антонину и умолял ее не говорить ей об этом. Но она, напротив, обрадованная, расцеловала меня и сказала, что сейчас же скажет Антонине. Она уверена, что и Антонина охотно согласится быть моей женой. — «Я давно заметила, что она к вам неравнодушна, — прибавила она, — а я от души хочу иметь вас своим зятем». Я не верил своим ушам и бросился целовать руки адмиральши. Она всплакнула, что-то сказала насчет моей доброты и насчет того, что истинная любовь все прощает, и между прочим, посоветовала не откладывать свадьбы. Я тогда ничего не понимал и только радовался, похожий на сумасшедшего… Адмиральша ушла, через несколько минут вернулась, торжественно обняла меня, шепнула: «Согласна» — и приказала идти к Антонине.

Я вошел в ее роскошное гнездышко. Она стояла прекрасная, как ангел, бледная, как смерть, протягивая мне обе свои руки и нежно глядя своими ясными глазами. — «Неужели согласны?» — спросил я, все еще не веря этому счастью. — «Согласна!» — «И хоть немножко любите меня?» — «Люблю!» — прошептала она, лаская как-то загадочно меня своим долгим, манящим взглядом и пожимая своими вздрагивающими холодными ручками мои. Я приник к этим маленьким прозрачным ручкам, осыпая их поцелуями и слезами. Господи! как я был счастлив, бесконечно счастлив, и как недолго продолжалось это призрачное счастье!

Матвей Иванович остановился. Грустное выражение стояло в его лице и в его глазах. И вся его фигура как-то съежилась, точно он вновь переживал острую боль прошлого горя. Егоров, сумрачный и сердитый, несколько раз появлялся в дверях, делал мне какие-то таинственные знаки и снова исчезал.

— На другой день я, по совету дам, — продолжал Матвей Иванович, — отправился в кабинет к адмиралу. Он, видимо, уже был предупрежден и, обыкновенно суровый при всех, тут один у себя в кабинете был мягче. Адмирал непривычно ласково поглядел на меня, пожимая руку и указывая головой на кресло у письменного стола, за которым сидел… Это меня приободрило, и я объяснил старику, зачем пришел.

— Знаю. Жена сказывала, — проговорил отрывистым, резким голосом адмирал и, снова поглядев на меня, прибавил, — только я вам не советую, молодой человек.

— Вы не согласны, ваше превосходительство! — спросил я упавшим голосом.

— Напротив, очень рад был бы иметь зятем такого порядочного человека и бравого моряка… очень рад… но не советую… Она вам не пара… Тщеславна и лжива… Главное: лжива…

Я был поражен, как громом, этим жестоким отзывом отца о дочери и, разумеется, возмутился. Это обвинение показалось мне чудовищной клеветой старого, бездушного, сурового эгоиста, выживающего из ума и ненавидевшего дочь. Разве могут быть лживы эти ясные, чистые, как хрусталь, глаза! И к чему ей лгать мне? Какая я «партия» для такой блестящей красавицы в двадцать два года! И если она выходит за меня, за офицера, живущего на одно жалованье, замуж, то, разумеется, единственно по любви.

И я почти с ненавистью посмотрел на этого седого, изжившего старика, вспомнил рассказы о его жестокости с матросами и с негодованием воскликнул:

— Вы клевещете на дочь… Это — ангел!

Я ждал гневной вспышки, но старик, вместо того, как-то болезненно искривил губы, участливо взглянул на меня и промолвил:

— Ну, как знаете… Я вас предупредил… Пеняйте после на себя… Делайте глупость, женитесь на Антонине… Я не препятствую… Предупреждаю: большого приданого за ней нет… Я живу на жалованье…

— Оно мне не нужно…

— Вижу… Дай вам бог счастья, будущий зятек! — иронически заметил адмирал. — Слышал, назначены в дальнее плаванье?

— Назначен, но попрошу назначить меня во внутреннее плавание.

— Напрасно… Назначены, надо идти… Когда хотите жениться?

— Если позволите, как можно скорей…

— Это кто же так торопит? — подозрительно как-то спросил адмирал, хмуря брови. — Антонина или вы?

— Я.

— Ну, что ж, когда угодно… А то подождали бы год, молодой человек? Обдумали бы?..

— Я обдумал все, — сухо заметил я.

— Обдумали?.. Ну, так если обдумали, женитесь хоть завтра. Мне все равно, — проворчал старик и кивнул головой, давая знать, что разговор наш кончен.

Я прошел к дамам и, конечно, не сказал об этом диком разговоре, а объявил только, что адмирал согласен. — «И позволил не откладывать свадьбы?» — спросила адмиральша и очень обрадовалась, когда я ответил, что позволил. Антонина слушала этот разговор и тоже, по-видимому, была довольна. Она так ласково пожала мне руку, когда я выражал радость, что все так хорошо устроилось, и когда мы остались одни, прижалась ко мне и просила тотчас же после свадьбы уехать за границу, чтоб быть счастливыми где-нибудь подальше от людских глаз. Я, конечно, обрадовался и выразил свое согласие горячим поцелуем. Решено было венчаться через два месяца. Меня официально объявили женихом. Торопились с приданым. Я был на седьмом небе. Чем более я узнавал Антонину, тем более привязывался. Это было такое мягкое, доброе и правдивое, казалось, создание. Отец положительно оклеветал ее. Правда, она любила наряжаться, любила блеск, но какая же из молодых светских девушек не любит этого… Одно только смущало меня… Чем ближе становилось время нашей свадьбы, тем Антонина делалась нервней, и часто я заставал ее в слезах. Она объясняла это нервами и успокаивала меня, кладя свою голову на мою грудь… И я целовал ее пепельные волосы, целовал ее лицо… И она не противилась и повторяла, что меня любит…