Чтение онлайн

— Позвольте не раскрывать карты, — ответил Жуков, улыбаясь. — Что же касается резервов, то вы их бездумно израсходовали.

Василевский взмахнул рукой:

О, нет. Немецкая армия мобильна. Вы это должны знать. Сниму с Кавказа танковую дивизию, и она дня через три своим ходом придет и таранит вашу большевистскую блокаду.

— А этого не хотел? — Жуков выставил перед своим соперником огромный кулачище.

Не сговариваясь, они встали разом, обхватили друг друга, били по спинам ладонями, топчась по полу, по карте, которая в ногах у них, в полумраке наступающего утра была похожа на помятую серую шкуру.

Ровно в 12.00 на прием к Жукову прибыли двое.

Чтобы не опоздать, командир дивизии полковник Шмелев приехал загодя и в ожидании своего часа ходил окрест дома, сбивая палкой сухую, горько пахнущую полынь, росшую при дороге, а потом доложил адъютанту, что вызван представителем Ставки. В комнату вошел тихо, также негромко представился и стоял до тех пор, пока Жуков не предложил сесть.

Другой — подполковник Варьяш — приехал из штаба фронта на своей машине, в сопровождении часового, так как вез, по его мнению, сугубо секретные материалы.

Не попросил адъютанта доложить, лишь сунул ему небрежно к лицу удостоверение и вошел без стука в дверь. Правда, козырнул, представился генералу армии.

Полковник Шмелев лично был знаком с Жуковым, признавал в нем недюжинный ум полководца. Не раз они встречались еще в тяжелую пору под Москвой. Вспомнил Шмелев, как тогда, будучи контуженным, не мог говорить, лишь отвечал письменно и потом получил от него записку, особенно памятную… И это до сих пор помнил Шмелев, хотя сейчас сидел укромно возле двери, чувствуя себя в его, представителя Ставки, и еще в чьей–то неведомой для него власти. «Да чего я оробел? Смелее нужно», — внутренне убеждал себя, а все равно не мог иначе, будто и впрямь его вызвали на допрос.

Наоборот, подполковник Варьяш держался свободно, закинув ногу на ногу и поставив ребром на колено папку.

Первый — командир дивизии, полковник — морщил от переживаний лоб, второй — подполковник изредка взглядывал на него, по–ястребиному изучающе и отчужденно.

Первый был вроде бы подсудимым, второй — судьей…

— Ну, докладывайте, что у вас по делу Шмелева.

Подполковник Варьяш подергал носом, будто принюхиваясь и ощущая, что не тот запах, и принужденно сказал, не глядя на полковника, лишь качнув головой в его сторону:

— Товарищ генерал, у нас не положено, пока не кончилось следствие, предавать огласке материалы, да еще самому обвиняемому.

Жукова сразу взорвало:

— Кончайте играть в бирюльки! — сказал он строго. — Положено — не положено… Перед вами заслуженный командир, и если водятся за ним какие грехи, пусть сам знает и разбирается с глазу на глаз… Докладывайте!

Подполковник Варьяш принужденно снес этот показавшийся ему грубым окрик. С каменным выражением лица развернул папку и осторожно вынул оттуда лист, протянул по столу скользяще низко, будто боялся, что документ на лету будет перехвачен и прочитан обвиняемым, вот им, Шмелевым.

Жуков взял лист — это был рапорт генерала Ломова, и в нем строго по часам и минутам расписывалось, как он, Шмелев, командуя дивизией, не захотел поднять войска на штурм и за это был временно отстранен.

— Как, вы были отстранены? — удивился Жуков, взглянув на Шмелева. — А почему мне не доложили ни в первый раз, ни вчера?

— Не хотел беспокоить, у вас своих забот… — привстал Шмелев.

— Объясните, как это случилось?

Шмелев заговорил хмурясь.

Жуков выжидал, пока полковник не кончил, и обратился к представителю фронта:

Ну как, вас это убеждает? Кто заслуживает наказания, а кто нет?

Тот сразу нашелся, что ответить.

— Может, в чем–то виноват и товарищ Ломов… Я бы на его месте не принял на себя командование. Погорячился генерал. — Потом так же отчужденно взглянул на Шмелева и добавил: — А наказание… Строжайшее наказание должен нести вот этот полковник… Невыполнение боевого приказа влечет за собой тягчайшую кару Это в Уставе записано. И полковнику знакомо.

— Заведомая ложь, — не выдержал Шмелев, — Вы можете мне пришить уголовную статью, наконец судить трибуналом. Но правду убить нельзя. И эта правда в том, что не Шмелев отказался выполнять приказ, а дурно понятое Ломовым требование наступать… Почему он сию же минуту, без подготовки, без учета обстановки гонит солдат на штурм вражеских позиций, да еще в дневное время при полном господстве немецких самолетов. Ведь ему известно, что штурм перед этим ничего не дал?

Почему Ломов не хотел даже выслушать о ночных действиях?..

Не вставая, Жуков проговорил с придыханием в голосе:

Если мы так будем измываться над кадрами, над честными командирами, такими, как Шмелев, то плачевным окажется для нас и конец войны… Пожалуй и не доживем до этого конца, — Он помял в руке рапорт Ломова, потом перечеркнул его крест–накрест черным карандашом и протянул представителю фронта.

— Воля ваша. Но это не все, — возразил подполковник, сунув, однако, рапорт в папку с застежками.

— Что еще?

Из папки с готовностью был извлечен другой документ, мятый и серый, походивший, наверно, по многим рукам.

— Тут уж пахнет душком… — намекнул подполковник криво усмехнувшись одними губами.

Сразу же, бросив взгляд на документ, Жуков посуровел, тронул себя за подбородок, точно норовя ущипнуть.

Потом, читая не торопясь, вскинул брови (только сейчас Шмелев заметил, что лоб у него массивный). А еще немного погодя эти клочкастые и ближе к переносью густые брови опустились, и на лбу собрались хмурые складки («Тяжелый документ», — с болью в сердце простонал Шмелев). Еще секундами позже лицо генерала выразило мучительное сострадание и, невольно встретясь с его взглядом, Шмелев потупился и весь как–то съежился, будто подставляя голову, всего себя страшному удару.

— Судьба… — медленно, не теряя твердости голоса, проговорил Жуков.

Он повременил и также медленно протянул Шмелеву документ. Шмелев вздрогнул, привстал, чтобы взять. Но подполковник Варьяш, опередив, наискосок протянул руку, стремясь перехватить документ.

— Уберите руку, — оборвал Жуков.

Теперь, как бы поменявшись ролями, Шмелев читал, а Жуков смотрел на него, не сводя проницательных глаз. «Как стало известно, в войсках вашего фронта находится военнослужащий гр-н Шмелев Н. Г., 1896 года рождения…» — прочитав это, Шмелев не вздрогнул и не побледнел («Крепкой закваски», — отметил про себя Жуков). «…По сведениям нашей агентуры, его жена Шмелева Екатерина Степановна, дочь Светлана и сын Алексей остались на оккупированной территории, и…» — вопреки ожиданию, Шмелев вдруг заулыбался со смятением в глазах (Жуков тоже улыбнулся ему, а подполковник предостерегающе скосил правый глаз). Шмелев опять уткнулся в документ: «… и, как показывают свидетели, сын Шмелева — Алексей сдался в плен…» — будто поперхнувшись, полковник Шмелев начал кашлять, потом зажмурился и покачивался, будто теряя равновесие, белая прядь волос упала ему на лоб («Ну, ну, наберись мужества. Переживи!» — подумал Жуков, а казалось, крикнул громко). Перегодя, Шмелев снова впился в документ: «Вам вменяется в обязанность проверить настроение самого военнослужащего гр–на Шмелева…» — остановись на этой, в сущности, последней и строгой строчке, Шмелев всею пятернею откинул со лба седую прядь, одну–единственную в еще черных волосах.

И, не глядя ни на кого, приподнял до бледности сжатый кулак, но ни слова не обронил, лишь махнул сверху вниз кулаком, как бы рубя наотмашь. Подумал: «Алешка… Мой Алешенька в плену…» — и горестно покривил рог, но не заплакал. Нет.

Дозревала в комнате тишина. Предельно напряженная тишина.

Трудно разогнул спину Шмелев и медленно, пошатываясь, встал.

— Живы! Жи–и–вы! — обезумевшим голосом крикнул он и, схватясь левой рукой за сердце, правой начал судорожно водить в воздухе, ища опору. И Жуков успел подскочить и поддержать его.