Круть
Шрифт:
– Когда я ее видел?
– Во время прошлого дела. Это запись вашего собственного фида, Маркус.
Ломас некоторое время наслаждался моим растерянным видом. Потом добавил:
– Ваша встреча с Рыбой прошла в ее личной симуляции. Нужна была консультация по литературным вопросам.
– Да, – сказал я, – тогда понятно. Надеюсь, вы не пошлете меня к ней опять?
Ломас засмеялся.
– Да вы, батенька, мизогин. Нет, не пошлю. Мы уже сделали ей глубокий скан. Она ничего не помнит про Варвару Цугундер. Вернее, отсутствуют любые личные воспоминания на этот счет. Рыба, конечно, знает, кто это. Для нее Варвара – выдающаяся карбоновая эссеистка и блогерка, о которой до сих пор пишут эссе и статьи. Рыба знает о Варваре в точности то же самое, что и мы. Может быть, лучше понимает ее литературные опусы. Хотя я не стал бы торопиться и здесь.
– Подождите, – сказал я, – но если Рыба была знакома с Варварой прежде и даже играла роль ее сетевой конфидантки... Это хоть какой-то след. Корпорация может добраться до стертых воспоминаний?
– Скорее нет, чем да, – ответил Ломас. – Такие технологии существуют, но очень опасны.
– А чем она занимается, эта Рыба?
– Читает литературные лекции. На нее большой спрос. Она самого Шарабан-Мухлюева знала.
– Неужели?
– Найдите какую-нибудь иммерсивную запись и поглядите сами. Меня вызывают сердоболы. У них что-то срочное.
Ломас сделал мне знак оставить его в покое. Я устроился в кресле удобнее, закрыл глаза и вызвал справку.
У Рыбы было огромное количество лекций, и я стал сужать область поиска. Сначала я попросил найти материалы, связанные с Шарабан-Мухлюевым и Варварой Цугундер. Остался примерно десяток позиций. Тогда я попросил отобрать те, где речь идет и о самой Рыбе. Меня интересовало прежде всего происхождение ее псевдонима.
В списке осталась только одна лекция, совсем короткая.
Ее определенно стоило прослушать целиком, хотя бы на быстрой перемотке.
TH Inc Confidential Inner Reference
Лекция-иммерсив «Г. А. Шарабан-Мухлюев как эссеист». Цикл «Встречи с таинственным и прекрасным».
Это была запись фида одной из слушательниц с полным эффектом погружения. Я увидел зал, где сидели хорошо подкачанные девушки в одинаковых сиреневых платьицах и косынках – похоже, слушательницы привилегированного учебного заведения.
Сцена была пуста. Девчата в зале галдели. Иногда среди них вспыхивала короткая перебранка или даже обмен тычками. Тогда ликвидировать безобразие бросалась дежурная жандармесса.
На сцену поднялась распорядительница и сказала:
– Девочки, напоминаю – после сеанса можно будет покормить нашу гостью. Можно кидать ей в аквариум донат-конфеты прямо из зала. Чтобы у вас в руках оказались вкусняшки, надо их предварительно купить через имплант. Если не запаслись, еще есть время...
Когда распорядительница спустилась в зал, тренькнул зуммер. Из-за кулис появились два ливрейных лакея, как это принято в институтах благородных девиц, претендующих на шик. Лакеи внесли на сцену ковчег – что-то вроде паланкина с ручками.
Поставив паланкин на пол, они раздвинули его в стороны и вверх, превратив в большую как киноэкран раму. Теперь из зала казалось, будто на сцене появился огромный аквариум (но сбоку было видно, что у него только два измерения). Фальшивый аквариум стал с журчанием наполняться такой же фальшивой водой.
Конечно, это была примитивнейшая проекция, но она производила впечатление именно своей древней простотой. На сцену словно внесли скрижаль Завета.
Девчата в зале даже притихли.
Когда аквариум наполнился до конца (несколько капель довольно убедительно выплеснулось на сцену), звон зуммера повторился. Погас свет, раздался щелчок, и воду в аквариуме озарили таинственные фиолетовые лучи.
– Ах-ах! – пронеслось над залом.
В аквариуме плавала Рыба.
Размеры проекционной зоны были выбраны идеально: обрамлявшая рыбу рамка оказалась именно такого формата, чтобы обрезать и страшные длинные щупальца под юбчатыми колоколами, и растущее из спины длинное удилище (его частично скрывала голова). В таком формате Рыба походила не столько на глубоководную медузу, сколько на даму в бальном платье. Ее миловидное лицо уже не напоминало о японских ужасах.
Девчата захлопали в ладоши.
Рыба улыбнулась – и сделала очаровательный подводный книксен, полный неги и невесомости.
– Здравствуйте, дорогие слушательницы, – начала она. – Сегодня у нас будут чтения, в которых для меня очень много личного.
Когда Рыба говорила, ее рот двигался самым естественным образом, и вокруг него не возникало никаких пузырей. Голос у нее был мелодичный и глубокий. Он разлетался над залом без всякого бульканья.
– Поэтому заранее прошу извинить, если меня охватят сильные эмоции, и на моих глазах выступят слезы...
Интересно, подумал я, как она это сделает под водой? Может, слезы подкрасят? Но выйдет некрасиво. Наверно, фигура речи. Впрочем, решили же вопрос с голосом. Может, и тут что-то изобретут.
– Сегодня я отвечу на вопрос, заданный во время нашей последней встречи, – продолжала Рыба. – Почему мое литературное прозвище, заменившее мне настоящее имя – Рыба? Похвастаюсь перед вами. Это подарок хорошо известного вам Германа Азизовича Шарабан-Мухлюева, сделанный века назад. Он посвятил мне эссе под таким названием. Немного среди нас найдется подобных счастливчиков, верно?
Над залом пролетел одобрительный гул.
– Именно после публикации этого эссе меня начали называть Рыбой. И в конце концов я приняла это имя, подаренное классиком...
Шум в зале стал громче, и Рыба дождалась, пока он стихнет.
– Трудно поверить, но я лично общалась когда-то с двумя, как мне представляется, важнейшими столпами нашей национальной культуры – Германом Шарабан-Мухлюевым и Варварой Цугундер. Вот как долго я живу на свете. Но сказать про них что-то новое, яркое и отсутствующее в их официальных биографиях я не могу. Дело в том, что наши пути с Варварой разошлись раньше, чем она встала на путь революционного насилия. А потом я, как и многие баночные долгожители, сделала себе так называемую подтяжку ума, то есть коррекцию памяти. Я убрала личные воспоминания о Германе, о Варваре и о многом другом. Когда вам столько веков, мои милые, это единственный способ сохранить рассудок. Так спокойнее. Меня не терзает Мнемозина. Поэтому я могу смотреть на любые вершины духа спокойно и отстраненно, и ничто не мешает мне непредвзято воспринимать чужое творчество... Так что расспрашивать меня про личные обстоятельства великих людей не стоит. Я знаю ровно столько же, сколько вы.
Рыба смахнула подводную слезу, и я даже не успел удивиться тому, как элегантно и естественно это получилось.
– Это эссе Герман Азизович посвятил мне. Оно относится к его светлому, как я его называю, периоду. Поймите, это не значит, что я считаю его более поздний период темным. Нет. Но та классическая простота и легкость, за которую мы ценим раннего Шарабан-Мухлюева, в его позднем творчестве почти исчезла. И потому мне особенно волнительно, что луч этого волшебного фонаря упал в свое время на меня... Часто спрашивают – почему в эссе классик говорит о карбоновой музыке? Герман Азизович всегда вдохновлялся музыкой. В ранний период она наводила его на мысли о вечном. В поздние годы она давала ему повод для социальной критики, часто едкой и горькой. Я понимаю, конечно, важность социального анализа. Но все же с ранним Шарабан-Мухлюевым от нас ушло что-то светлое и чистое. Поэтому...