Крутен, которого не было
Шрифт:
Шли долго, но я лес знал, и сейчас ту дорогу показал бы! У Воронева камня, что на излучине, свернули тропкой налево, в самую чащобу. Я – за ними, вот чудеса – за буреломом – вишни посажены, как раз белыми цветами покрылись. А дальше, за священными деревьями – то ли озерцо, то ли прудик, с тисами. А за Виевым деревом – большой дом, ни дверей, ни окон. Покричали те люди, что мальчишку привели, сверху, а было в том доме два пола, открылось окошко потайное, спустили лесенку. Поднялись по ступенькам со скрипом – аж мне слышно. А я притаился, схоронился, решил выждать, сколько смогу. Не прошло и часа, как из большого дома крики донеслись, точно режут. У меня – мороз по коже. А там все кричат и кричат, я прислушался – не один мальчишка орал, два голоса точно, а может – и три. Так я и просидел у того дома день, заночевал прямо в лесу, потом еще день сидел, и еще… Хлеба по чуть-чуть только кусал, попить – к речке бегал, само собой, из тисового омута не пил. И все три дня – крики истошные…
А на четвертый день к большому дому Белый Ведун приехал. Уж как я хоронился, он ведь – все чует! Пронесло меня, не заметили. А как хозяин наверх забрался, тут такой ор занялся, хоть ухи затыкай. Так до вечера продолжалось, а как солнце зашло, лесенку опустили. Смотрю – спускается Белый Ведун, злой-презлой, а за ним те люди злые, рожи красные, потом – спускают сверху тело мальчика. Понял я тут – мертв, замучили до смерти. Куда они бездыханное тело понесли, не знаю – побоялся следить. Гляжу – позвал Белый Ведун еще кого-то , показалась наверху рожа жуткая без носа, без ушей, веки вывернуты, аж синие. На шее оберегов – дюжины дюжин! Верно – тоже ведун, точно – заглавный в большом доме. Белый Ведун страшилище за собой зовет, а тот на лестницу показывает. Ну, главный хозяин прикрикнул, да махнул рукой, мол, не все ли равно, да – прочь. Страшилище послушалось, вслед зачастил, ноги в раскоряку. А лестницу так никто и не убрал.
Тут я и понял, что настал мой час. Раз лестницу не убрали – стало быть, в большой доме никого не осталось! Выждал я, чтоб хозяева подальше отошли – да и забрался по лесенке вверх. Трус я, да вот осмелел почему-то! Может, от криков истошных и сам свихнулся…
Быстро шмыгнул внутрь – там палаты с дверями, как в хорошем тереме, да стоны из-за дверей. Окон нет, если б не та дырка, через которую сюда залез – и вовсе темень была б. Открыл ближнюю дверь, оттуда голосов не доносилось. Светит свечка белого воска, полумрак, посреди – висит паренек незнакомый моих лет, вниз головой подвешен. Харю раздуло, аж кровь выпирает из вен застойная, синяя. Глаза открыты, на меня смотрит, да чую – не видит. Выскочил я из комнатенки, да в другую дверь. Там тоже свечка… И мальчишка висит, стон раздается, я поначалу не понял даже, на чем! Голенький, а ремни – вроде прямо от спины к потолку натянуты. Пригляделся – да ведь ремни прямо в тело, под кожу продеты, на живом висит. Стою – не жив, ни мертв, да все больше понимаю. На спине у парня – две раны от шеи до зада, широкие – то кожа вырезана. На ремни… И на эти ремни же – дав и подвесили…
Рядом ножи лежат, схватил один – острющий! Зачем взял – не знаю, может – хотел парня освободить, да только – услышал за дверьми скрип половиц. Хозяева вернулись. Я так, с ножом в руке и выскочил, а навстречу, видать, только в дыру пролез, кряхтит – тот безносый.
– А ты откуда? – вытаращился на меня, а я – на него, как заметил, что и язык раздвоен, что у гадюки, и вовсе оцепенел, – Кто тебя привел?
Только это меня и спасло – безносому и в голову не пришло, что я сам сюда забрался, решил, видать – привели очередного мальчонку, да плохо заперли, непорядок… А потом он глаза опустил, нож в моей руке приметил, да как заорет.
– А ну, отдай!
А у меня в глазах все тот паренек, что на ремнях из собственной кожи подвешен. Нет, что угодно – но такого с собой проделать не дам! Опомнился я, да смекнул, как обмануть безносого. Протянул, было, нож – отдаю, вроде, тот – руку вперед, а я – по ней и резанул. Тот опомниться не успел, а я – налево скок, да ножом ему в бок! Страшила за рукоять руками, вынуть хотел, ему не до меня. Я – в дыру, смотрю – по лестнице один из тех, кто мальчишек приводит, мне навстречу забирается. На меня глаза круглые вытаращил, видать, решил – один из мальчишек убегает.
– Стой! – Кричит.
Я так на землю и срыгнул, перекатился, да прямо под ноги еще одному… Он уже и руки протянул грязные, на мизинцах – кончики отрублены. А я, как лежал, ногой ему меж ног! И бежать, не оглядываясь. Те – за мной, кричат, проклятья сыпятся. Ногой в тисовый омут, перепрыгнул, ядовитой водицы зачерпнул – и дальше побежал. Ну, а преследователи тиса побереглись, пока воду обегали, там еще и кусты колючие… Долго я бежал, оглянуться боялся, что в след кричали – не слушал. Так жив остался. И ушел подальше от Гремячей речки. Долго потом ходил по лесам. Что с тем безносым сталось – не знаю, выжил, нет ли…
– Так что же, ты, Грыжатка, так и не стал мужчиной? – улыбнулся Иггельд.
– Стал, – покрутил головой грибной тать, – долго бродил, пока люди добрые не подсказали дороги к избенке одной яги. Доброй слыла, всем имена взрослые дарила. Она старая совсем была, глухая, я раза по три заветные слова прямо на ухо ей кричал! Да какая там банька, только и побрызгала меня водицей, парой щепоток навьей пищи угостила, зато на то сальце, что я принес, прям накинулась. Три кривых зуба во рту, а враз сжевала. Ну, как положено, мне плечико пожевала, а как «съела», так имя дала, какое – не скажу!
– А Грыжатой тебя с чего прозвали? – спросил княжич.
– То другая история, не для твоих ушей, отрок! – огрызнулся разбойник, – Да я пошел…
– Доброй дороги, боги в помощь! – пожелал лесному бродяге Младояр, совсем не обидевшийся – есть же вещи, о коих рассказывать не охота, да и ни к чему.
– И вам, вои, Сварог да Макошь в помощь, а Влесу – без гнева…
– Жуткий сказ, – признался Младояр, когда «воины княжьего рода» остались одни, – я о таком не читал. Зачем же так мучить мальчиков? Что за обычай такой?!
Тропинка расширилась, жеребцы шли голова в голову, можно было спокойно поговорить. Тем более, до заката оставалось еще немало, сверху не капало, да и любая дорога укорачивается, коли ведется разговор в охотку.
– Не нам обычаи менять, – осадил княжича лекарь, – довольствуйся хоть тем, что этот путь не для тебя. И, как я понял, не для всех…
– Ты не ответил!
– А был вопрос?
– Да. Я спросил – зачем? Ведь под каждым обычаем зерно разума!
– Почти все народы, празднуя повзросление отрока, подвергают тело нового мужа боли, только все по разному. Для одних – это настоящее испытание, скажем – для племен, занимающихся охотой. Не стерпел боли, закричал – оставайся еще год ребенком, без права перейти в мужской дом, а уж о том, чтобы жениться – и разговору нет. Это еще хорошо, иных струсивших в девичье платье наряжают и того, женским делом заниматься заставляют… На целый год. А вот у тех племен, все мужи которых – воины, смелость пытают, умение боль переносить – как себя поведет, сколько выдержит, соответственно и место займет, отличившийся – над всеми другими юношами малым воеводою…
– Не о том разговор, – стоял на своем княжич, – тех обычаев – море бескрайнее, н они – разумны. А вот зачем пытать так, что умереть можно?
– Иные племена людские устраивают испытание для того, что б волю богов прознать – Судьба ли мальчику жить, или умереть должен. Бывает – и без пытки болью. Просто надо прыгнуть – меж отравленных кольев, иль какие лепестки священные не потревожить. Иные – со змеями ядовитыми играют, счастье – у нас окромя гадюк ничего не водится, вот на юге, там…
– Отвлекся, наставник, – осадил ведуна Младояр, – про змей чужеземных – потом!
– Не пойму, о чем ты меня пытаешь? – рассердился Иггельд, – Я же не отрок, а ты не Самый Великий Колдун!
– Я же объяснил, что хочу знать, а ты не понимаешь.
– Если получаешь не тот ответ, ругай себя – стало быть, неверно спросил!
– Ладно. – признал правоту наставника княжич, после чего немного помолчал, жеребцы прошли сотню саженей, за это время Младояр сумел сформулировать вопрос, – Мне показалось, что те испытания, которым подвергал друзей Грыжа Белый Ведун, не только запредельно суровы, они еще и бессмысленны для молодых парней, становящихся юношами. Ведь колдун не стремился убить мальчиков, здесь не было признаков отбора, как ты сейчас сказал – насчет воли богов. Еще раз – смысл? Я не нахожу ответа.