Чтение онлайн

Сэму нравилось здесь. У него были дочери, регулярно посещающие его со своими семьями. Жена умерла десять лет назад от лейкемии, воспоминанием о ней осталась лишь старая фотография. Сэм работал доктором в медицинском заведении Флауера, где его любили за скрупулезность и изобретательность. Флауер предлагал перейти в главное управление, но ему больше нравилось на побережье. Здесь жили его друзья, богатые и добрые люди, хотя больше всего он ценил одиночество. Он давно понял, что испытывал счастье только оставаясь наедине с самим собой. Но была у него в жизни одна беда — его не переставали мучить ночные кошмары, которые подкрадывались тайком, как ночной вор-взломщик. Часто он просыпался среди ночи в поту, насквозь мокрая пижама прилипала к телу. Он пытался отвлечься, бороться, но все было напрасно. В такие минуты Сэм вставал с постели, готовил себе чашечку горячего какао и читал новеллы Раймонда Чандлера, которые немного успокаивали его, и через полчаса он снова засыпал.

Доктор Дифорс потянулся, чтобы хоть как-то заглушить острую боль, пронизывающую спину. «Это, наверное, от многочасовой работы», — подумал он. Перед ним лежали исписанные листы его труда, которые он снова и снова внимательно просматривал. Больше всего на свете он любил жизнь. Чтобы понять это, ему не обязательно было становиться доктором. Войны в Тихом океане с него было достаточно. День за днем, из своей палатки, разбитой в джунглях во время войны на Филиппинах, он мог видеть маленьких одноместных самолетов-камикадзе, груженых 2650 фунтами взрывчатки, которые отправлялись в атаку на американские корабли. Доктору Дифорсу казалось, что из обломков этих самолетов можно было бы выстроить мост между Западом и Востоком. Японцы называли их «ока» — цветками вишни. Но американцы прозвали их «бака» — живыми бомбами. В сознании западных людей не было места для понимания старых самурайских обычаев. Доктор Дифорс никогда не забудет хокку, сочиненную двадцатидвухлетним камикадзе перед смертью. Таким был обычай: «Когда мы падаем вниз, мы похожи на цветки вишен, опадающие весной, чистые и лучезарные!». Так японец думал о своей смерти. Самурай рожден для того, чтобы с честью умереть в сражении.

Жизнь доктора была размеренная, и только ночные кошмары впивались в него, как вампиры, поднявшиеся из могил.

Доктор Дифорс подхватил папку со всем содержимым, вышел из дома и направился по главной улице к одноэтажному зданию из красного кирпича, где находилась пожарная часть, затем свернул к полицейскому управлению.

На полпути он столкнулся с Николасом, вышедшим со свертком из автоматических дверей супермаркета.

— Привет, док. Как дела?

— Отлично. Я иду повидать Рэя Флорума. — Они встретились, как обычно встречаются знакомые, спешащие по делам. Вообще, в таком маленьком городке трудно было не иметь знакомых.

— Слышал об утопленнике, найденном вчера?

— Да, — доктор Дифорс быстро отвернулся и сплюнул. Он был рад встрече. Во-первых, ему хотелось оттянуть время свидания с Флорумом, которого он немного побаивался, во-вторых, ему нравился Николас. — Ты, наверное, его знаешь. Он жил недалеко от тебя.

— Догадываюсь.

— Его фамилия — Браум. Барри Браум.

Николас на какое-то мгновение почувствовал легкое головокружение, он вспомнил слова Юстины, сказанные на пляже в тот день, когда они встретились: «Довольно-таки опасное место». Она и не догадывалась, насколько была права.

— Да, — медленно сказал Николас. — Я знал его. Одно время мы работали вместе в рекламном агентстве.

— Прости меня, Ник. Ты хорошо знал его?

Николас задумался. У Браума был великолепный аналитический ум. Он разбирался в публикациях лучше всех в агентстве. Какое потрясение узнать, что его больше нет в живых!

— Довольно хорошо, — задумчиво ответил он.

В сумерках звучала медленная музыка. Пальцы Юстины дрожали, когда он впервые взял ее за руку и новел на крыльцо. Все было замечательно. Они танцевали весь Вечер. Юстина с удовольствием танцевала и прекрасно чувствовала ритм.

Они стояли на крыльце, касаясь друг друга плечами, когда она сказала:

— Всему в своей жизни я обязана книгам. Сначала я едва ли в чем разбиралась. Пока моя сестра, умеющая отлично ладить с людьми, ходила на различные вечеринки, я проглатывала одну книгу за другой. Это продолжалось недолго. Нет, я не бросила читать, но стала выбирать книги. — Юстина засмеялась так счастливо, что даже удивила его. — О, я словно бы поднималась по лестнице! Сперва — Гримэйк, потом — Говард, особенно любила Робин Гуда. Однажды, когда мне было уже шестнадцать, мне попалась книга маркиза де Сада. Я была просто очарована им. Почему-то мне пришло в голову, что свое имя я заслужила любовью к книжным рыцарям. Я спросила об этом маму. Она сказала: «Знаешь, нам с отцом просто понравилось это имя». Как я потом жалела, что задала этот вопрос! Моя фантазия была лучше реальности. Они оба оказались просто банальными людьми.

— Твой отец американец?

Юстина повернула к нему лицо, которое осветил тусклый свет фонаря.

— Настоящий американец.

— Чем он занимался?

— Пойдем в дом, — сказала она, отвернувшись. — Я замерзла.

На фотографии был изображен коренастый мужчина с массивной челюстью и бесстрашными глазами. Под снимком было написано: Стенли Толлер, начальник полиции 1932–1964. Рядом с фото висела обрамленная в рамку копия картины Нормана Рокуэлла «Беглец».

Кабинет был в форме правильного куба с двойными окнами, выходящими во двор. В это вечернее время двор был пуст.

— Оставьте свои медицинские термины, док, и объясните все на нормальном английском языке, — сказал лейтенант Рэй Флорум, начальник полиции западного побережья Бриджа. — Так что вы хотели сказать об этом утопленнике?

— Я пытаюсь объяснить вам, — медленно и терпеливо разъяснял доктор Дифорс. — Этот человек умер не от того, что захлебнулся.

Рэй Флорум откинулся на спинку высокого деревянного стула, тот затрещал под его тяжестью. Лейтенант был грузным человеком, что являлось причиной насмешек сослуживцев. У него было широкое округлое лицо с кожей темно-коричневого цвета, узкие, словно постоянно прицеливающиеся глаза и большой красный нос, пепельные волосы были подстрижены ежиком. Он носил коричневую форменную рубашку не потому, что ему это нравилось, а потому, что должен был носить.

— Что же дальше, — сказал Флорум, растягивая слова. — От чего он умер?

— Он был отравлен, — сказал доктор Дифорс.

Флорум откинулся на стуле, скрестив руки на животе.

— О'кей, док. Я весь внимание.

— Этот человек умер прежде, чем коснулся воды, — вздохнул доктор Дифорс. — Это не скроется от глаз Флоуера, а тем более медицинских экспертов. — Флорум хмыкнул, но промолчал. — Взгляните — на груди этого человека есть маленькая колотая рана, которую можно было бы принять за повреждение, полученное от удара о камни. Эта рана натолкнула меня на мысль взять анализ крови из аорты, где скапливается яд; смерть наступила примерно через двадцать минут. Это какой-то необычный яд, вызывающий аритмию сердца.

Флорум щелкнул пальцами.

— Ясно! Сердечный приступ.

— Да.

— Вы уверены?

— Насчет яда, да. Я сделал несколько тестов. В ином случае я бы не пришел сюда. Кроме того, я установил, что то, чем был проколот убитый, должно было остаться в его теле.

— Выходной раны нет?

— Нет.

— Оно могло выскочить от удара. Или в море…

— Или было вытащено из тела после того, как оно упало.

— Что вы говорите, док… — Он сделал паузу, отбросив снимки в сторону. — Этот парень Барри Браум, работавший одно время в агентстве Сэма Голдмэна, был убит? Да еще таким способом? Зачем? Он жил один. Ни жены, ни друга… — Флорум замялся. — У него есть сестра в Куинсе, с которой мы уже разговаривали. Мы обыскали дом. Ничего. Никаких следов взлома, ничего не пропало. Машина стоит на том же месте, где он ее оставил. Словом, ничего.

— И все — таки все было именно так, — сказал доктор Дифорс, зная, что он подобрался, наконец, к тому моменту, которого боялся с тех нор, как обнаружил рану и взял анализ крови покойного. Это невозможно, говорил он себе, но тесты свидетельствовали об обратном. Он по-прежнему сидел в комнате с Рэем Флорумом, но мысленно находился далеко.

— Этот яд, — продолжал доктор, — очень специфичный. — Он вытер ладони о брюки. Давненько он не замечал, чтобы его ладони потели. — Мне приходилось с ним встречаться, когда я служил в армии.