Чтение онлайн

— Не предатель! Не служил! Это он, Егор, травил, что псами.

— Как мог кто-то принудить тебя переметнуться на сторону врага? — поднявшись с места, спросил Логинов.

— Да, да. Расскажи об этом подробнее. Все как было, — подтвердил Булатов. Омутов еще больше смял фуражку, что-то промычал, но сказать так ничего и не смог. — Что, туго? Язык не поворачивается или память изменила? — еще раз вмешался генерал.

— Так точно. Не поворачивается. Прилип. Никак не могу начать, — вздрогнувшим голосом проговорил Омутов, облизывая пересохшие губы. — А говорить тут просто. Когда мы оказались в окружении без своего командира, то и расползлись, как тараканы, кто куда. В Белоруссии это было. Остались мы с дружком. Он с «дегтярем», я с коробками. Порешили, пока имеем пулемет с патронами, фашисту живьем не сдаваться, драться до последнего и пробиться к своим, а оно так вышло, что скоро дружок растер рану, вздулась у него нога, что колода. Тащил я его еще несколько ден, а он все хуже. «Нет, — говорит, — оставь мне пулемет и коробки, а сам давай двигай. Мне не уйти, я для тебя помеха. Пробивайся, а если дойдешь, то и расскажи, как это мы…» Просил я его, так ни в какую. «Иди, — говорит, — а только меня вон на тот бугорок дотяни, чтобы было видно, как пойдут немцы, я их перед смертью из пулемета шарахну». Я и оставил его. А сам пошел. Где свои, где немцы — откуда знать? Осталась одна лишь тяга к дому. Она и вела. А там жена, считай, еще девчонка, да мать. Встретили, не прогнали. Полгода таился под полом. Так он, Егор, пронюхал. Ночью подстерег. А дальше что? Куда убежишь? Все, злодей, через своих подстроил так, что никуда не сунешься. Попытался к партизанам податься, так те ни в какую. Не хотели признавать. Боялись.

— Правильно делали. Как признавать предателя? — сказал Корбун.

Омутов, затрясшись закричал:

— На! Хоть стреляй. Не предатель я! Никого не ловил, не предавал! Еще на финской весь вот! — Он рванул штанину, оголил до колена ногу и показал здоровенный белый рубец. — А это что тебе? — Он рывком задрал рубашку, показывая еще один рубец на лопатке. — И теперь с ними не бежал! Не предавал! Так получилось. А тут эти… Егор да Онучин!

— Постой! Постой! Что так распалился, — остановил его Логинов.

— Распалило то, что не прятался, к своим шел. Искуплю! — выкрикивал Омутов.

— Ладно. Тебя поняли, но ты все же подумай на досуге. — Булатов поднял на Омутова усталые глаза, а когда того увели, негромко проговорил: — Здесь поспешность ни к чему. Следует разобраться. Пуля не вестовой, назад не возвращается.

— Совершенно верно, — охотно поддержал комдива Корбун, но Логинов был иного мнения.

— Нельзя ему верить. Ни ему, ни другим. Смотрите, их сколько еще. — Загибая пальцы, Логинов стал перечислять арестованных: — Староста Бурковский, его дочки, жена Онучина да этот, стервец, прикидывается теленком, и ему начинают верить… — Логинов не успел закончить мысль, Булатов перебил его:

— Говоришь, Бурковский? Егор? Староста, что ли? Какой он из себя?

— Как вам объяснить? Мужичишка среднего роста, лысый, глазенки колючие, сытенький. Да, вот еще, шрам у него на лице, у левого виска, — уточнил Логинов.

Булатов замер. На лбу выступил холодный пот. «Бурковский, Егор… Среднего роста, со шрамом», — торопливо замелькали мысли.

— Не может быть, чтобы этот был Егором! Егор погиб. Сам видел.

— Ну как же так? Бурковский. Егор. Вот он, — потряс подполковник жиденькой папкой.

— Тогда давай его сюда! — велел Булатов, садясь за стол. — Взглянем без твоих святцев. С него бы и начинать.

— Совершенно верно. Следует брать быка за рога, — вставил Корбун.

— Надо еще разобраться, где бык и какие у него рога, — возразил Логинов. — Не начни с Омутова, не много узнали бы о Бурковском. Докладывал же, что мы с него уже начинали. Не успели спросить, свалился в припадке.

— И все же давай посмотрим на этого припадочного.

Пока Логинов ходил распоряжаться в отношении старосты, у Булатова в сознании все яснее воскресали события далеких лет, когда он в гражданскую войну попал к буденновцам. Перед глазами встал, словно для показа вытянувшись, длинный, ширококостный, ясноглазый, на диво добрый его первый командир Егор Бурковский.

Ввели старосту. Тот, шаркая толстыми ногами, тяжело остановился посреди комнаты, как бы не зная, куда дальше деваться.

Булатов хотя и готовился к этой встрече, не смог сразу поднять на вошедшего глаза, а когда взглянул, почувствовал бешеное биение сердца. Задрожали руки, по спине пробежал озноб. Не мигая, он долго смотрел перед собою, как бы видя вошедшего в застывшем мареве. Лишь спустя несколько минут, когда ему удалось овладеть собой, он вдруг все понял.

— Так вот с кем пришлось встретиться, — тихо произнес он.

Убедившись, что имеет дело именно с тем палачом из деникинской армии, который под Воронежем допрашивал и Егора Бурковского, и его — Булатова, и многих других красноармейцев, генерал вспомнил и фамилию этого беляка: «Да, да! Это он — Стрижень».

Начался допрос. Поначалу у старосты не дрогнул на лице ни один мускул, голос звучал невозмутимо спокойно: «Какое пособничество? Какая измена? Получается похоже на то, как тогда, в тридцать втором, упрятали на Соловки, а потом…» — не закончив фразу, он перешел на шепот обиженного.

Прислушиваясь к уверткам старосты, Булатов вспомнил, как в девятнадцатом их разведотряд, отходя в темноте с захваченным в плен беляком, напоролся на вражескую засаду. Его конь на галопе был сражен пулеметной очередью, а он сам, вылетев из седла, был схвачен подбежавшими беляками. Особенно четко представилась ему казнь Бурковского.

Не добившись от Егора ни слова, каратели вывели его на площадь и, привязав к телефонному столбу, облили керосином. Егор рванулся в полыхнувшем пламени и, разорвав горевшую веревку, из последних сил закричал: «Держитесь, товарищи! Наши скоро придут. Победа…»

Каратели испугались его слов. Раздалось несколько выстрелов.

«Стрижень! Несомненно, это он — тот самый, который, пропуская пленных через свою «цирюльню», всех «нерасколовшихся» наделял особой прической или отправлял к очередному столбу на площадь».

Невольно прикоснувшись к своей изуродованной голове, Булатов наткнулся взглядом на короткие, словно обрубленные пальцы старосты. «Он это! Точно! Те же короткие мохнатые пальцы, тупой приплюснутый лоб, глубоко посаженные глаза, а главное — шрам! Глубокий поперечный шрам под левой скулой».

Внимательно вслушиваясь в вопросы и ответы, Булатов вспомнил, как его, до полусмерти избитого, ввели в «салон шефа». Стрижень даже поднялся из-за стола, сделал шаг навстречу: «А, садись, красный вояка! Потолкуем как русский с русским. Предлагаю одно простое, но для тебя выгодное дело.

Проводишь наших хлопцев ночью к своему штабу и, когда будут захвачены твои дуралеи командиры да продажные жиды-комиссары, получишь гарантию на жизнь и свободу. А иначе, — он кивнул в сторону площади, — «сковородка». Понял?»

Услышав категорический отказ, Стрижень полоснул Булатова через всю спину нагайкой со свинцом на конце, брезгливо плюнул и, приказав поставить «красную обезьяну» на голову, вверх ногами, ушел. И Булатов стоял на голове, захлебываясь кровью. Теряя сознание, замертво падал, но тут же его приводили в чувство «примочкой» — обливали водой. Так продолжалось до утра, а когда забрезжил рассвет и вернулся Стрижень, Булатов услышал команду: «Стричь!» Его поставили к стенке. На голову плеснули кружку бензина и Стрижень издали бросил зажженную спичку. Последнее, что услышал тогда Булатов, падая на пол со связанными руками, было зловеще произнесенное Стриженем: «Хе-хе!»