Чтение онлайн

— Ну, профессор, теперь знаешь, что за штука танк?

— Теперь знаю…

Сейчас они стояли у другого танка рядом, два Семена — военный и штатский: большой, грузный, но в ладно сидящем полушубке и маленький, очкастый, в горбатившейся на спине «тыловой» шинели.

— А может быть, водокачка уже наша? Соседи подошли? — остсрожно спросил Козловский.

Куценко пожал плечами.

— Может, и наша.

Он приказал дать три ракеты.

Сумрачное утреннее небо прочертили три желтые полосы.

Станция молчала.

Куценко приказал ординарцу позвать командира третьего батальона капитана Косарева. Минут через пять из темноты к комбригу подбежал совсем еще молодой командир и доложил:

— Капитан Косарев прибыл!

— Вот что, Косарев, — сказал Куценко, — возьми роту танков и двигайся к станции. Вон к той водокачке. Не стреляй, пока не убедишься, что там не свои. Понял?

— Так точно!

— Ступай.

В бинокль хорошо было видно, как танки Косарева, взрывая снег, покачивая стволами пушек, выходили из лесочка.

Первый танк выдвинулся из-за кирпичного сарая и встал прямо перед железнодорожным переездом.

— Ну что стоит? Что стоит?! — заворчал Куценко. — Зачем из-за амбара вылез?

Выстрел прозвучал глухо. Куценко и Козловский увидели, как дрогнул головной танк и почти сразу окутался черным дымом.

— Немцы, — сокрушенно сказал Куценко. И, обращаясь к подошедшему начальнику штаба майору Щербине, добавил: — Организуйте удар по району водокачки. Помогите Косареву.

Бой был недолгим. В восемь утра Куценко и Козловский уже сидели в каменном вокзале у билетного окошечка на лавке и ели ломтики сала, разложенные ординарцем на газете. А в конце зала ожидания, на полу, лежали раненые, и среди них капитан Косарев. Его с рябинками лицо было бледным, нос заострился. Кто-то укрыл его двумя шинелями, под головой — свернутый танковый брезент. Рядом на коленях стояла маленькая беленькая девушка и давала пить из плоской немецкой фляжки.

Бригада заняла станцию, захватила на путях четыре эшелона, груженных военной техникой, закрепилась за насыпью и дала знать об этом генералу Шубникову. Войск соседнего фронта она не встретила. Зато на следующий день подоспели, судя по всему, свежие немецкие части. Бои усилились.

Получив известие от Куценко о взятии Воковки, Шубников был, конечно, доволен: приказ командующего армией выполнен, но настроение у генерала вроде даже ухудшилось.

Корпус прошел по узкому коридору, перерезал рокадные дороги и шоссе, занял железнодорожный узел, а у соседей, видимо, произошла заминка.

И горловина прорыва узка, вот-вот порвется. Генерал чувствовал, что на флангах обстановка осложняется. Вчера корпусный мотоциклетный батальон захватил немецкую штабную машину и шофера. Немец показал на допросе, что их сегодня бросили в бой прямо из вагонов. Ехали куда-то на Дон, но в пути ночью остановили эшелон и всех выгрузили в лесу. Захваченная машина принадлежала начальнику артиллерийского снабжения танковой дивизии.

Шубников доложил об этом командующему армией. Тот, как ему показалось, отнесся к известию спокойно. Спрашивал больше о том, когда будет взята Боковка и перерезана железная дорога.

Но вот Воковка взята, дорога перерезана. Куценко ведет бой за насыпью. А что дальше? Фланги не стали от этого надежнее.

И когда вечером начальник штаба корпуса полковник Середа доложил ему по телефону, что немцы прорвались через боевые порядки стрелковых дивизий и вышли на тыловую дорогу в тридцати семи километрах от Боковки, генерал только скрипнул зубами. Случилось то, чего он опасался, о чем все время думал. Первой, пришедшей к нему сразу после этого неприятного известия была мысль о том, что он правильно поступил, отправив третьего дня все лишние машины, санбат и раненых за старую линию обороны. Правильно и вовремя! Начштаба Середа еще усомнился тогда в целесообразности такой меры, переспросил его два раза, надо ли отправлять машины. Шубников повторил твердо:

— Отправьте в тыл все, без чего можно вести бой! Конечно, это не так уж много, главная сила здесь — танки, пушки, «катюши». И, выходит, все это теперь в окружении, в котле.

Не обнаружив на станции Боковка соседей и вступив в соприкосновение со свежими гитлеровскими частями, Шубников почувствовал: что-то в операции не так. Он тогда еще перекинулся на эту тему парой-тройкой слов со старым своим халхин-гольский дружком, замполитом полковником Кузьминым.

— Ты как, комиссар, понимаешь обстановку?

— Обстановка, Николай, какая-то хитрая. По дорогам мы двигались почему-то днем, а не ночью. Вот я и думаю, не было ли там, — полковник показал большим пальцем вверх, — задумки показать немцам, что здесь, дескать, против них силища копится?

— Полагаешь, наш удар отвлекающий?

— Похоже, что так, Николай… Эх, если бы позволили сказать об этом танкистам, я бы такое кадило раздул! Сталинграду, мол, помогаем, держись, ребята. Понимаешь?

— Ты все по-своему поворачиваешь, комиссар.

— А ты думал как? Я человек политический! — На широком лице Кузьмина расплылась улыбка.

— Нет, Иван, — раздумчиво сказал генерал, — наше дело — рубеж удержать. А догадки свои высказывать повременим.

— Может, ты и прав, — согласился Кузьмин. — И в самом деле, еще размагнитишь людей. Или вдруг что к немцам просочится, тогда уж наверняка все прахом…

В штабе корпуса слова «окружение» никто не произносил до следующего утра. Корпус продолжал упорные бои. Бригада Куценко по-прежнему держала станцию.

Но утром почти у самого штаба появились немецкие танки. Их быстро рассеял находившийся в резерве истребительно-противотанковый полк, однако Шубников понял: нужно принимать какие-то срочные и энергичные меры. Потеряешь час — потеряешь все.

Он сам сел за рацию и стал связываться с командирами бригад. Все были увлечены боем, рвались вперед. Всем было трудно. Все докладывали, что противник получил подкрепление. Приказ Шубникова — занять круговую оборону и быть готовыми драться в окружении — был для них полной неожиданностью. И конечно, очень неприятной. Особенно для Куценко, первым занявшего Боковку.

Сын столяра из тихого местечка Лубны, что на Полтавщине, Семен Куценко уже смутно помнил свой отъезд из отчего дома в трудном для Украины тридцатом году. Уезжал он тогда на учебу в военное училище, И очень гордился этим, всем показывал направление, подписанное райвоенкомом-краснознаменцем товарищем Слуцким. Отец тоже ходил как именинник, прихватил ту бумагу с собой в мастерскую и показал ее своим товарищам — таким же, как сам, седоусым дядькам с круглыми запорожскими головами.

В тридцать девятом году старший лейтенант Куценко командовал ротой легких танков, которые хорошо проявили себя в сухих монгольских степях у Халхин-Гола. Но под Бродами в сорок первом он видел, как тяжко приходится его полку, вооруженному теми же самыми танками, которые ему так нравились в Монголии. После киевского окружения у него совсем не осталось машин. Послали в Москву, в распоряжение Управления бронетанковых войск. А там распорядились, как могли: нового полка не дали (к тому времени танковые корпуса и дивизии были уже расформированы, отдельных танковых бригад насчитывалось не так много), и Куценко назначили командовать участком в Можайском укрепрайоне. Пришлось ему вводить в бой молоденьких, подтянутых курсантов московских военных училищ, занявших окопы и дзоты, наспех построенные московскими женщинами.