Чтение онлайн

8 июля большую группу летчиков из двух эскадрилий повел в район Белгорода сам командир полка Подорожный.

Первая подгруппа – ударная, из восьми самолетов, ее возглавил Александр Гомолко – шла на высоте 2500 метров. Во второй – четыре истребителя прикрытия. Они шли сзади и имели значительное превышение. Резервное звено набрало высоту над обеими подгруппами – оно наблюдало за всем воздушным пространством. Командиром ее был назначен комэск Ф.Г. Семенов. Федор еще не оправился после ранения; ходил с палочкой, заметно прихрамывал, но сам напросился в этот полет.

Для лучшего руководства и наблюдения за ходом воздушного боя Подорожный избрал себе место в прикрывающей группе, идущей вслед за нашей. С ним в паре летел младший лейтенант Шабанов. Ведущий второй пары – заместитель командира нашей эскадрильи Гришин.

Вскоре мы увидели фашистов: они шли тремя девятками, над «юнкерсами» висели двенадцать истребителей. Видимость была неважной: июльская дымка от многочисленных пожаров – горели хлеба, многочисленная военная техника – будет сопровождать нас до самого конца Курской битвы.

Командир полка коротко бросает в эфир:

– Идем вверх! Усилить осмотрительность.

Куда уж тут «усиливать», думаю про себя, шея после летного дня сама по себе начинает вертеть голову, даже в столовой во время ужина…

Набираем высоту. Подорожный передает:

– Приготовиться к бою! Евстигнееву – атаковать ведущего первой девятки, Гомолко – бить вторую группу, Семенову – связать боем «шмиттов» верхнего яруса.

Сближаемся с противником на попутно-пересекающихся курсах. Моя четверка ближе всех к «лапотникам» – момент атаки наступает стремительно. Жду команду, и вот в наушниках голос Подорожного – звонкий, по-юношески задорный:

– В атаку! Бей фашистов!

Двумя парами, на вытянутых дистанциях между истребителями, устремляемся на головные машины колонны немецких бомбардировщиков.

«Мессершмитты» бросились нам наперерез, но было уже поздно: время упущено, самолет ведущего девятки, охваченный пламенем от огня моих пушек, перевалившись на крыло, как бы раздумывая – падать или обождать, – нехотя и неуклюже валится вниз. И сразу же кто-то из нашей четверки сбивает еще одного фашиста!

При выходе из атаки расхожусь с парой «мессершмиттов». Оказавшись на противоположной стороне группы противника, перевожу самолет с боевого разворота на пикирование и устремляюсь на замыкающего «юнкерса». Дистанция настолько мала, что видны выпуклости нервюр на плоскости самолета врага, торчащие как ребра на исхудавшем животном.

Даю короткую очередь – и «лапотник» падает на землю…

Слышу в наушниках довольный голос Подорожного:

– Молодец, Кирилл. Так их, бандюг!

И через две-три секунды командир сам повел в атаку свою четверку.

Враг теряет еще одного «юнкерса». Головная группа бомбардировщиков не выдерживает: одни переходят на пикирование, другие шарахаются в сторону от огня пушек наших истребителей – это уже началось паническое бегство…

Вторая фашистская девятка, освободившись от бомбового груза, в смятении уходит за первой. Видно, как вдали, в мареве летного неба, растворяются очертания последних вражеских машин.

В азарте боя командир ликует:

– Фрицы драпают! Атакуем третью…

Бой перешел на малую высоту. Между «Лавочкиными» изредка проносятся «мессеры», но схватка ведется в стороне от нас.

Я нацеливаюсь на левофлангового бомбера, и он после моей очереди пошел со снижением в сторону Томаровки. Сближаюсь с гитлеровской машиной и вижу: ствол пулемета бомбардировщика поднят вверх: наверное, стрелок убит или тяжело ранен.

Подорожный, заметив мой маневр, предупреждает:

– Евстигнеев, не увлекайся! Вернись!

Я осматриваюсь: ни сверху, ни сбоку, ни сзади истребителей противника нет, поэтому прошу командира:

– Только одну очередь… Добью гада!

И вот, подойдя еще ближе, открываю огонь. Никакой реакции – самолет снижается с тем же углом. Тогда я уравниваю свою скорость со скоростью бомбардировщика и даю одну очередь, другую, третью! Фашист врезается в землю, а я, еле успев выхватить свою машину из пикирования, боевым разворотом поднимаюсь к своей группе. Бой с истребителями продолжается, правда, уже не с прежней яростью: враг ведет его нехотя, атаки его осторожны, а намерения ясны – улучив удобный момент, ускользнуть домой. Да и у нас горючее на исходе и боеприпасы тоже; задачу мы выполнили.

«Лавочкины» в сборе, но одного самолета не хватает. После посадки узнаем – нет Михаила Шабанова: кто и как его сбил, никому точно не известно. Одни говорят, что стрелок бомбера, другие утверждают, что «шмитт». Из инструкторов-дальневосточников остался один я… Теперь уже нет радости от сознания, что провели мы этот бой блестяще, и личная победа не кажется уже столь существенной – как будто в далеком прошлом вгонял я в землю фашистские самолеты.

Схватки без потерь оканчиваются редко. И все-таки горько и бесконечно тяжело терять близкого товарища, того, с кем жил, работал, воевал, спорил и побеждал столько незабываемых лет… Где он – сбит или подбит, жив или израненный лежит в созревших хлебах, неубранных и забытых, а мы не в силах помочь ему?..

Забегая вперед, скажу: Шабанов остался жив, однако узнаем мы об этом через годы, уже после войны, осенью сорок пятого года.

Оказалось, он был сбит, попал в плен, находился в лагерях. После освобождения из неволи наступающими советскими войсками Михаил заканчивал войну рядовым солдатом с автоматом в руках. Из части, где он находился, сделали запрос в наш полк: штаб подтвердил, что он – офицер, летчик-истребитель, орденоносец, сбил несколько фашистских самолетов.

Как сложилась судьба Михаила в дальнейшем, не знаю. Кто-то из однополчан говорил, что видел его после войны в Москве, как будто живет и работает он в одном из подмосковных городов, но насколько это достоверно, сказать затрудняюсь.

Вернемся в июль сорок третьего. Противник вклинился в нашу оборону на глубину до 35 километров. Неся огромные потери, в ожесточенной борьбе он рвался на Обоянь, к Курску. Стонала земля, взрывы бомб и снарядов, артиллерийские залпы, рев моторов и пулеметно-пушечная стрельба были слышны на десятки километров. В воздухе в районе сосредоточения боевых действий стало тесно; под Прохоровкой происходило грандиозное встречное танковое сражение. На сравнительно небольшом участке сошлось в смертельной схватке до 1200 танков и самоходных артиллерийских установок.

12 июля наша эскадрилья три раза вылетала к этому полю сражения. Нам казалось, все смешалось на земле, как в кромешном аду: горели сотни танков и спецмашин, воздух насытился дымом, чадом и гарью; трассы зенитных снарядов, купола парашютов, горящие самолеты, дымящие огненными хвостами…

Третий вылет выполняем десяткой, которую возглавляет Александр Гомолко. В группе трое молодых – братья Колесниковы и Жигуленков. На передовую пришли на высоте 1200 метров. Вверху облачность, ниже – дымка, видимость плохая, воздух мрачен. Земля под серовато-свинцовым колпаком.

Сорок минут дрались мы под огнем зениток, «мессершмиттов» и стрелков с «юнкерсов». Провели два боя, сорвали удары пяти десяток бомбардировщиков, сбили шесть немецких самолетов. И что характерно: бои начинались на высоте 1100–1200 метров и доходили до бреющего полета. Как только схватка заканчивалась, мы уходили вверх. Но с КП тут же просили:

– Соколы, опуститесь пониже! – Это для поддержки морального духа наших на земле. Конечно, мы теряли преимущество в высоте, но опускались.

В этот день погиб Саша Гомолко…

Подразделение принял Виктор Гришин. Меня назначили командиром второй эскадрильи, о чем Подорожный перед строем летчиков и техников объявил официально:

– Командиром у вас будет лейтенант Евстигнеев. Прошу любить и жаловать. – И, посмотрев на часы, добавил: – Через час тридцать минут эскадрилья вылетает на сопровождение двух девяток бомбардировщиков. Поведет новый комэск. Вопросы есть?

Вопросов не последовало – меня знали все. И вот я прошу летчиков остаться для указаний перед вылетом.

В эскадрилье из бывших сержантов-«стариков» только А. Амелин и А. Тернюк, остальные ребята только что окончили летные школы: младшие лейтенанты Е. Карпов, В. Мудрецов, Я. Резицкий и другие.

Уточняю боевой расчет: кто с кем в паре, выбираю себе ведомого. На вопрос, кто у меня будет в крыле, Амелин, мой заместитель, ответил:

– А вот «рыжий» свободный! Обратившись к Мудрецову – летчику с буйной шевелюрой русых волос, из-за которой и нарекли его «рыжим», я спросил:

– Согласен?

В ответ слышу негромкий, почти безразличный голос:

– А мне все равно…

Врешь, думаю про себя, не все равно, а вслух заключаю:

– Будешь ведомым. Только учти: со мной летать не «все равно»: первыми полезем черту в зубы, а ты смотри за моим хвостом, и за своим. Работенки хватит вдоволь… – Так «проинструктировал» я своего нового ведомого.

– Понятно, – ответил Мудрецов, и мы приступили к определению состава группы на сопровождение, ее боевого порядка. Решили лететь восьмеркой: я с Мудрецовым и пары – Карпова, Амелина, Тернюка, то есть двумя звеньями. Не густо, но что поделаешь: больше самолетов не было. Израненные в боях машины «лечили» техники, а летчики по неписаному правилу помогали им.

Своего «лавочкина» я уже перегнал на стоянку второй эскадрильи, механиком у меня стал сержант Петр Козлов. Подхожу к самолету, механик пытается доложить, но я опережаю его вопросом:

– Ну как, «инженер», машина готова?

Козлов, очевидно недовольный тем, что я его не выслушал, слегка поморщился и лихо отрапортовал:

– Товарищ командир! Я машину не трогаю. Я ее только заправляю горючим. Раз, два – и готово!

– К чему «готово»? – спрашиваю.

– К полету, товарищ командир.

– Сейчас-то заправлен самолет?

– Так точно, заправлен!

Техник звена Даниил Кочагин не выдержал:

– Да не слушайте его, командир. Самолет осмотрели. Все исправно. А этот… «инженер» дело свое знает, механик толковый. Любит вот только слегка подурачиться… Эх, Петро, – Кочагин, повернувшись к Козлову, сокрушенно покачал головой: – И язык же у тебя!

– Не горячись, Жора. – Так мы звали техника. – Вылет не скоро. Время для разговора есть, – сказал я и обратился уже к механику:

– Козлов, ты что, хотел припугнуть меня? Фрицы в каждом полете пугают – и ты за компанию с ними? Или действительно технику по-своему готовишь? Не стесняйся, выкладывай.

Механик шмыгнул носом:

– Командир, я это так сказал… ради шутки. А машина… не беспокойтесь, она будет всегда исправна.

– Верю! – закончил я разговор. – А то, что машина всегда будет исправна, совсем хорошо.

Козлов, помогая мне надеть парашют, старался всеми силами загладить осадок после своей выходки:

– Все будет в порядке, командир. Врежете фрицам, вернетесь домой. Ни пуха, ни пера…

– Петро, Петро, твоими устами да мед пить…

«Пешки» уже были на подходе к аэродрому, и наша восьмерка вырулила на взлет. Оторвавшись от земли, я перевел самолет в набор высоты, оглянулся: Мудрецов рядом, остальные один за другим догоняют меня.

Пристраиваемся к нашим бомбардировщикам. Их ведущий чуточку насмешливо спрашивает:

– Маленькие, и это все? Привет, я – Беркут.

– Беркут, не волнуйся! – Бросаю ему и передаю своей группе: – Соколы, слышали Беркута? Так что имейте в виду. Бьемся насмерть!..

– Спасибо, Соколы. Если так, то идем. В связь включается Тернюк:

– Командир, передай Большим, чтоб не мазали. Лидер «петляковых» уловил намек:

– Маленькие, я пошутил. Будет порядок…

В эфире раздается властный голос без позывного:

– Беркут, Соколы, прекратите болтовню!..

Кто-то иронически хмыкнул, и в воздухе наступило абсолютное безмолвие, изредка нарушаемое слабым треском в наушниках шлемофона.

А вот и район Томаровки: море зенитного огня, все небо покрыто шапками разрывов. «Пешки» как ни в чем не бывало спокойно продолжают полет по намеченному маршруту.

Бомбардировщики уже над целью. Деловито, как на полигоне, переходят один за другим в пикирование, сбрасывают бомбы и берут курс на восток. Мы от них ни на шаг: звено Амелина слева и чуть выше, моя четверка справа и тоже с незначительным превышением.

Появилась шестерка «мессершмиттов» – они нацелились прямо на «мою», замыкающую девятку «пешек».

Тревожный голос Беркута:

– Маленькие, слева «мессеры». Тернюк успокаивает:

– Видим. Не волнуйтесь. Я даю команду Амелину:

– Степаныч, атакуй! Будет трудно – помогу… Четверка устремилась на «сто девятых». Но вот одна пара «мессершмиттов» отделилась от своей группы и пытается зайти в хвост атакующим.

Передав Карпову: «Оставайся с бомберами», сам подключаюсь к атаке.

В это время Тернюк сбивает один Me-109.

Немцы, потеряв надежду на прорыв к нашим бомбардировщикам, отстали, а мы догоняем «петляковых». Вот уже виден аэродром, и Тернюк не выдерживает:

– Что скажете, Головастики? Ведущий «Беркута» в восторге:

– Молодцы! Красиво сработали. Приятно иметь с вами дело! Спасибо!

Так же поблагодарив Больших за совместную работу, мы пошли на посадку.

Когда я вылез из кабины, механик Козлов был уже рядом:

– С победой, командир?

– Да, «пешки» ударили как надо, а Тернюка можешь поздравить: сбил «сто девятого».

– Что я говорил? Порядок! А насчет поздравления – не беспокойтесь, будет сделано, – пообещал механик.

В конце дня, перед заходом солнца, когда мы были в столовой, к нашему столу подошел Козлов. Лихо козырнув и получив разрешение обратиться к Тернюку, он поставил перед ним пол-литра шнапса.

– Алексей Эммануилыч, поздравляю! А это, – сержант показал на бутылку, – подарок от технической мысли.

Тернюк смутился:

– Петро, спасибо, да я не пью…

– Положено, командир. Нарком определил по сто граммов, а тут на всех и того не будет. Бейте врага, как сегодня! Успеха вам…

Мы выпили за общий успех и победу, за здоровье Тернюка и чтобы фрицам от него было лихо до полного их разгрома.

12 июля наступил новый этап Курской битвы. Войска Брянского и на левом крыле Западного фронтов, поддерживаемые авиацией, перешли в контрнаступление против орловской группировки фашистов. Тремя днями позже к ним подключились войска правого крыла Центрального фронта. Боевой работы прибавилось и нам на белгородско-харьковском направлении. В воздушных сражениях под Курском советская авиация окончательно завоевала стратегическое господство в воздухе, но оно пришло не сразу.

Мне вспоминается боевой вылет того времени, когда по стечению ряда не очень приятных обстоятельств над полем боя пришлось остаться одному. Высота была 3500 метров, и я решил забраться повыше: при таких преимуществах, как скорость и высота, маневр обеспечен. Вскоре увидел перед собой пятерку истребителей и вначале не мог понять, чьи они: свои или чужие? Сближаясь с пятеркой, я думал: если это Me-109 – атакую и, не ввязываясь в затяжной бой, отрываюсь.

Да, это были «мессершмитты», и я поступил, как было задумано. Пикирую на тройку так, чтобы, не выходя из атаки, нанести удар и по идущей ниже паре. И вот даю очередь по тройке – безрезультатно. Проскакиваю к паре, а она маневром уходит из-под удара и тут же начинает наседать на мой хвост. «Вот это дело: атакующий сам попал как кур во щи», – пронеслась досадная мысль. Пытаясь уклониться от боя, я взмываю ввысь, пара Me-109 не отстает, сближается… На этой высоте «лавочкину» трудно тягаться с «мессами», и тогда снова бросаю машину в пике. Неравная схватка, зачинщиком которой я стал по собственной воле, переходит на 2000–2500 метров, где мой самолет не уступает «мессершмитту». «Сто девятые» не торопятся. Атаки их грамотны и методичны: умело маневрируя, они пытаются взять меня в клещи. Пара слева, пара справа почти одновременно атакуют и атакуют мой «лавочкин». Несколько раз скольжением под атакующих или боевыми разворотами мне удавалось избежать поражения.

Но вот я допускаю ошибку: на какую-то долю секунды задерживаюсь с маневром и расплачиваюсь за это. Очередь «сто девятого» – треск, хлопок, и фанерной обшивки на плоскостях как не бывало: разрывы снарядов и встречный поток воздуха мгновенно раздели крылышки истребителя. Самолет резко опускает нос, сваливается на крыло, переходит в отрицательное пикирование. Меня вытягивает из кабины, но я все-таки пытаюсь управлять исковерканной машиной. Она вяло – очень неохотно! – почти над самыми верхушками деревьев выходит из пикирования. Осматриваюсь: четверка «мессеров» уходит от линии фронта, они, видимо, решили, что со мной все покончено…

А я, оставшись один, подсчитываю убытки: плоскости полностью раскрыты – видны лонжероны, нервюры, нижняя обшивка. Левый посадочный щиток поврежден, руль поворота на движение педалями не реагирует. Одни элероны да руль глубины еще слушаются ручки управления.

Осторожно доворачиваю до нужного курса и лечу, надеясь на русское авось…

Посадку я произвел с ходу, подрулил к капониру. Навстречу бежит механик: вид у сержанта удивленный, словно перед ним появился нежданно-негаданно инопланетянин и он не знает, как поступить в столь щекотливой ситуации. А у меня на душе кошки скребут, но вида не подаю, бодрюсь:

– Козлов, как будет: раз, два – и готово? Механик радостно восклицает:

– Жив? Ну, командир, такого у нас еще не случалось!.. Как же вы долетели?

«Я его совсем недавно ругал, а он радуется, словно встретил родного брата после долгой разлуки». Эта в общем-то немудреная, но по-фронтовому добрая мысль приходит в голову, и мне хочется сказать что-то очень сердечное славному парню.

– Петя, долетел-то не я, а «лавочкин».

Козлов озабоченно осматривает самолет, давая самые неожиданные комментарии, охает, ахает и наконец сокрушенно говорит:

– Так раздеть машину…

Уверен, что кроме своего самолета он в эти минуты ничего не видел, ни о чем другом не мог думать.

Подошли летчики, техники, механики, и Козлов начал начальственно покрикивать:

– Чего смотрите?.. Вам что здесь, цирк, что ли?.. Работать мешаете!

– Петро, не шуми, – успокаиваю я механика. – Работе мешать не надо, а смотреть – пусть смотрят и знают, что со «шмиттами» шутки плохи.

– Валерий Александрович, – мягко, но настоятельно прошу старшего техника, – проверьте и определите, что можно сделать.

Через час с небольшим я вернулся к самолету. Консолей на нем уже не было. Они лежали на земле, а рядом с ними – совсем новенькие. Помощников около машины собралось много: одни заплетали концы новых тросов руля поворота, другие снимали консервацию и готовили к подвеске крылья, а Козлов устранял дефекты в моторе. Он здесь, несмотря на присутствие техника звена Кочагина, был за главного – все обращаются только к нему:

– Петро, посмотри!

– Козлов, проверь. Что еще сделать?

В конце дня мне доложили о готовности машины к работе.

– Как, готова? – не могу поверить.

– Утром можешь облетать.

– Ну молодцы! – радуюсь и торжествую. – Вот молодцы, так молодцы!

Самолет у капонира стоит как новенький. Я внимательно и придирчиво осматриваю его, сажусь в кабину, проверяю управление: как часы!

На душе такая радость, хоть пой:

– У вас действительно все, как в поговорке Козлова: раз, два – и готово!

Через день такую же работенку задал механикам и техникам мой заместитель Алексей Степанович. На моторе его самолета не то снарядом зенитки, не то очередью с «мессершмитта» отбило головку цилиндра. Более семидесяти километров Амелин летел на подбитой машине: масло забрызгало все капоты, остекление кабины, фюзеляж. Но хорошо, что случилось это с верхним цилиндром. Смазки хватило, мотор не заклинился, и летчик благополучно произвел посадку на своем аэродроме. Техники с его машиной, как и с моей, управились быстро: в течение дня сменили мотор. А монтаж АШ-82 на «лавочкине» не из легких. В тыловых условиях замена мотора длилась порой неделю.

Так трудились наши боевые помощники и все те, кто в полку и батальоне обеспечивал полеты.

С переименованием Степного военного округа в Степной фронт 4-й истребительный авиакорпус из 2-й воздушной армии Воронежского фронта переходит в 5-ю воздушную армию под командованием генерал-лейтенанта С.К. Горюнова.

И вот раннее утро 5 августа. Взлетаем всей эскадрильей на сопровождение «петляковых». Куда, на какую цель – пока не знаем. Такое случалось нередко. Ясно одно – неотступно следовать за бомбардировщиками, охранять от немецких истребителей.

Пе-2 идут колоннами, по две девятки в каждой. Мы распределились по паре на каждом их фланге: я – с ведущей, а четверка Тернюка – с замыкающей. Звено Амелина летит сзади и выше всех. Свирепствуют зенитки. Бомбардировщики применяют свой обычный противозенитный маневр (он с земли не виден артиллеристам) – летят со скольжением влево, снаряды ложатся на одной с ними высоте, но немного правее.

Замечаю среди мелких разрывов три крупные шапки черного дыма. Один бомбардировщик от прямого попадания снаряда большого калибра на какой-то миг словно приостановился, затем, опустив нос, свалился на левое крыло и, вращаясь вокруг вертикальной оси, как в плоском штопоре, полетел вниз. «Петляковы», не дрогнув, идут плотным строем.

При подходе к Борисовке слышу команду:

– Приготовились!

После команды «Пошел!» бомбардировщики ринулись на врага. Моя восьмерка пикирует вместе с ними, ведет огонь по наземным объектам. Бомбы точно попали в цель. Выйдя из пикирования, Пе-2 развернулись и взяли курс на восток. Мы – на своих местах. Вдруг слева под нами я замечаю две девятки «юнкерсов» с девятью истребителями прикрытия. Слышу знакомый голос ведущего с «пешек»:

– «Маленькие», атакуем!

Меня это не удивило: не раз приходилось слышать, что командир бомбардировочного корпуса генерал И.С. Полбин вступал в бой с «лапотниками» и побеждал. Освободившиеся от бомб пикировщики решили сорвать удар фашистов по нашим войскам и на этот раз. В плотном строю со снижением они бросились в атаку на «юнкерсов». Интересно было наблюдать за ними… Необычное зрелище! Да и неожиданно это как-то… То, что слышал, – одно, а видеть – совсем другое.

Тут же передаю своим летчикам:

– Тернюк, оставайся с бомберами. Амелин, атакуем истребителей!

Противник растерялся: «мессеры» заметались, не зная, от кого защищать «лапотников» – от нас или от полбинцев?.. «Юнкерсы» же, не выдержав такого стремительного натиска и скорее от невиданного ранее психологического воздействия свирепо надвигающихся громадин, чем от самого огня атакующих, пикированием с переворота – так быстрее! – отступили восвояси. Две девятки как ветром сдуло! Амелин кричит в эфир:

– Забодали полбинцы фашистов! Молодцы!

– И вам спасибо, «маленькие», – услышали мы спокойный голос лидера Пе-2.

«Мессершмитты» сделали было попытку преследовать столь необычных «истребителей», но, потеряв двух сбитых – одного от атаки Амелина, – отстали.

Оценку истребителям при совместном полете с бомбардировщиками обычно давали экипажи сопровождаемых самолетов, и, надо сказать, мы не были перед полбинцами в долгу. Подтверждением тому – многие сохранившиеся шифротелеграммы с отзывами командира 1-го бомбардировочного авиакорпуса генерала Полбина.

В тот день мы снова поднялись в небо группой, которую возглавлял я. Только задача стояла иная – прикрытие войск, штурмующих Белгород. Со мной шли ведомый Мудрецов и пары – Тернюка и Карпова, а сзади и выше – неизменно четверка Амелина. Сорок минут висела десятка наших «лавочкиных» над передовой – и ни одного самолета противника!

Жаль было напрасно потраченного времени, сожженного горючего. Не было врага, не было схватки, не было тех привычных перегрузок, от которых временами темнеет в глазах и приборная доска застилается пепельно-черной пеленой.

Летчикам, даже не воевавшим, знакомо это ощущение неудовлетворенности, вроде бы ты и не виноват, но что-то не сделано… или сделано не до конца…

Чувствую, как тело расслабляется, от однообразного, убаюкивающего гула мотора начинает клонить в сон. Решительно тряхнув головой, оглядываюсь на Мудрецова, будто он мог увидеть меня за таким недостойным для воздушного бойца занятием, как поклевывание носом в приборную доску.

После очередного разворота привычно бросаю взгляд на самолеты своей группы: метрах в пятистах над нами идет четверка «Яковлевых». И вдруг неожиданный треск по левому борту «ястребка» – я ощущаю сильный удар по ногам, перед глазами разрушающийся борт машины, а из-под приборной доски языки пламени!..

Самолет, перевернувшись через крыло, устремляется к земле. Пытаюсь вывести его из пикирования: беру ручку на себя – никакого эффекта, работаю педалями – бесполезно. А в кабине уже полно дыма, и я начинаю задыхаться. Запахло паленым: пламя нестерпимо жжет лицо, открытую часть рук между перчатками и рукавами комбинезона. Я уже не могу определить, в каком положении самолет падает к земле и сколько до нее осталось – тысяча, триста метров?..

Попытка покинуть машину не удалась – чудовищной силой прижало к сиденью. Но я все-таки пытаюсь отделиться от враждебного мне теперь «ястребка»: поджимаю ноги к сиденью, руками упираюсь в борта кабины и, собрав все силы, что были и что пришли ко мне в эти роковые секунды, резко выпрямляюсь – набегающий поток воздуха мгновенно вырывает меня из кабины, которая уже целиком объята пламенем…

Проходят мгновения, и я чувствую, что нахожусь в свободном, стремительном падении. Надо открывать парашют, но какая высота?..

Не имею понятия. И тогда хватаюсь за вытяжное кольцо, дергаю его и жду… со страхом жду, что мгновением раньше, чем раскроется парашют, ударюсь о землю… Но вот за спиной явственно слышу шуршание вытягиваемых из ранца строп, затем – хлопок, меня тряхнуло, и я повисаю на раскрывшемся парашюте. Разодрав веки пальцами, скрюченными в сгоревшей коже перчаток, вижу, что высота еще порядочная. Левая сторона комбинезона горит, с земли тянутся цветные нити трассирующих пуль. Этого еще не хватало! В самолете не сгорел, так сейчас добьют. Захватив несколько строп, скольжением увеличиваю скорость снижения. Машины товарищей по нисходящей спирали кружат надо мной, словно ласточки после дождя. А я не могу помахать им рукой – мол, жив, не волнуйтесь.

Земля стремительно приближается. Отпустив стропы, приземляюсь на ноги, но они, как ватные, подгибаются, и я падаю. Резкая боль пронзает от ног до головы!

Освободившись от парашюта, вгорячах я вскакиваю, чтобы показать снизившейся паре «лавочкиных» из моей эскадрильи: мол, идите на восток, домой, но снова падаю от нестерпимой боли.

С пистолетом в руке ползу к обгоревшим кустам, за которыми глубокий овраг. Вижу, как оттуда, пригнувшись, бегут ко мне человек пять или шесть в маскхалатах. Кто они, эти люди, – свои, чужие?.. Магазины автоматов у бегущих – рожковые. Подпускаю метров на пятнадцать и кричу, вернее, пытаюсь кричать – в горле пересохло, губы вспухли:

– Стой! Стрелять буду!

Люди останавливаются, удивленно глядя на меня. Детина огромного роста, сказав «мы русские», валкой походкой продолжает приближаться ко мне.

– Не подходи, – угрожающе поднимаю я пистолет. – Почему автоматы немецкие?

– Трофейные, – спокойно отвечает он.

У одного замечаю автомат с круглым диском и тогда устало опускаю руку:

– Помогите. Я ранен…

– Это другой разговор, – раздраженно заключает все тот же детина. – А ты кто, немец? Если сбрешешь, вмиг продырявлю. – И направляет на меня ствол своего автомата. – Мы видели твой самолет – он упал рядом. Почему на его хвосте кресты?