Чтение онлайн

Пока госпожа Ирини говорила, газеты выпали у нее из рук. И теперь руки были свободны. Она то поводила ими туда-сюда, то прижимала к груди, то поднимала и опускала – как будто кричала, но только руками: картинка без звука. Ее руки казались Розе похожими на весла: они так же ходили вверх-вниз, но без всякой причины. Роза испугалась, как бы с женщиной чего не случилось. Она чувствовала, что должна унять это мельтешение, потянулась к госпоже Ирини и коснулась ее. И тут будто что-то произошло: руки-весла стали крыльями и обняли ее. Роза притихла, затаив дыхание, в незнакомых объятиях, а госпожа Ирини наклонилась и поцеловала ее волосы. Они вдвоем были островком у Маленького Рая.

– Малышка, ты только посмотри. Совсем я старая стала, слезы текут сами собой. Но знай, Роза, что плачу я о другом, о прошлом, о своих делах. А те парни – они не стоят ни слезинки. Давай-ка я угощу тебя лимонадом.

Роза не смогла отказать. Она взяла лимонад и попыталась его выпить, хотя он совсем ей не нравился, потому что был газированный. Ей хотелось другой, голубого цвета, но попросить его она не успела. Из этой затруднительной ситуации ее спасла Афина. Роза услышала, как та свистит из-за дерева, вежливо попрощалась с госпожой Ирини и подбежала к подруге.

– Хочешь лимонад? – спросила она.

Афина, не ответив, схватила его и выпила залпом.

– Вот спасибо. Ужасно хотелось пить. Почему ты сразу за нами не пошла?

– Меня зажали в толпе, и я не могла пошевелиться. Как там Костис?

– Ни жив ни мертв.

– А кто все эти люди на мопедах?

– Не знаю. Они уже не первый раз тут ошиваются. Однажды плеснули серной кислотой в того, кто им не понравился.

– А почему он им не понравился?

– Потому что он был немного того.

– В каком смысле «немного того»?

– Не знаю, так сказали взрослые – я сама слышала.

– А что они имеют против Костиса?

– Скорее всего, против папы Костиса.

– Он тоже немного того?

– Нет, видишь ли… Он то ли филиппинец, то ли ливанец, что-то вроде того.

– Может, кубинец или голландец?

– Может, и так, не помню. В любом случае заканчивается на «-ец». Точно не грек.

– И почему это их волнует?

– Откуда же мне знать. Будешь играть в воров и полицейских?

– Не хочу. Я пойду домой.

– Да ладно тебе, останься. Без тебя всё испортится. Я расстроюсь, если ты уйдешь. Мы же только-только вышли гулять.

– А Костис?

– Он тоже придет. Мы все вместе поиграем. Мальчишки с девчонками.

Роза предпочла бы вернуться домой. Голова стала тяжелее ноги, которая тоже разболелась. И все-таки ей хотелось увидеть Костиса. Он как раз шел в их сторону и улыбался им издалека.

– Мама велела мне возвращаться поскорее. Роза, мы даже не поговорили. Тебя ведь Роза зовут?

Другие ребята обернулись и посмотрели на нее.

«Да, меня зовут Роза», – ответила она, но внутри себя, а снаружи лишь кивнула.

– Роза, госпожа Ирини что-нибудь сказала про ущерб? Она очень злится?

– Нет, она сказала, что никакого ущерба нет, но будет здорово, если в другой раз ты останешься ей помочь. И еще – что ты не впервые пинаешь мяч рядом с Маленьким Раем.

– О, ну это на нее похоже. Мне стыдно, что я сбежал, но я дико испугался. Вдруг эти типы погнались бы за мной.

– Ты маме рассказал, что случилось на площади? – спросила Афина.

– Нет, она бы начала гундеть. Вы же знаете, какие сейчас мамы.

– Да, – подтвердили все.

– Да, – сказала Роза, а сама подумала, что вовсе не знает, какие сейчас мамы, но в который раз оставила мысль при себе.

Завтра она запишет все это в дневник.

Когда я была маленькой, я не знала, что у всех детей есть мама. Думала, что и одного родителя достаточно. По правде, мой папа стоит многих. Потом оказалось, что не у всех так. А еще я поняла, что если спрашивать об этом папу, он сильно расстраивается, так что держала язык за зубами.

Однажды папа показал мне альбом с фотографиями.

– Это твоя мама, – сказал он. – Самая красивая мама на свете. Мой самый любимый человек до того, как ты появилась на свет.

Он вытащил мамину фотографию и протянул мне.

– Можешь оставить себе, если хочешь.

Я положила фотографию в железную коробочку вместе с крыльями бабочки и с говорящей ракушкой, которую принес мне папа. Ракушка попалась в его сеть.

Дни идут, и порой я целыми месяцами не вспоминаю, что ее нет рядом. Наверное, когда-нибудь я совсем привыкну. Взрослые ходят на работу, гуляют, путешествуют, исследуют мир, рыбачат, а может, сожалеют о чем-то и тоскуют, но они не плачут по маме. Мне кажется, взрослые могут вместить в свою жизнь все. И хорошее, и плохое.

День вчера был – из ряда вон. Сначала я пошла одна на площадь. Познакомилась с новыми ребятами, увиделась с Арьей и Афиной, а потом началось полнейшее безумие. Маленький Рай чуть не развалили. Это все Костис виноват. Как оказалось, он ливанец. Ну то есть он не потому виноват, что ливанец, а потому, что со всей дури пнул по мячу. Ну вот, теперь я совсем запуталась. Один мужчина и его друзья, кажется, разозлились из-за того, что Костис ливанец. Они ругались с госпожой Ирини, потому что она собирает у себя дома всех иностранцев и ливанцев. У нее есть Маленький Рай, это такой ларек, то есть она хозяйка магазинчика на площади. А еще, кажется, у госпожи Ирини большой дом. Она живет одна, и ей нужна в компания. Вот она и привечает тех, у кого нет никакого дома. В общем, всего пара шагов от Кошачьего царства – и уже все так запутано.

Но было и кое-что поужаснее этого ужаса. В смысле, самым жутким было другое. Мы с ребятами играли в прятки, а потом сидели на скамейке и болтали, и я много чего узнала, но это как раз совсем не жуткое, нет. Мы очень устали из-за всего, и я пошла домой, а на ходу размышляла, как там поживает Карлито, ведь он столько времени сам по себе. И тут я увидела госпожу Горемыку. Она шла в мою сторону, заглядывала под машины и кричала. В руках она держала открытую банку с консервами, скорее всего для кошек, и всё повторяла: «Кис-кис, где ты, мой мальчик?» Вот это было самое-самое жуткое. Почему она зовет кошек, если день и ночь шугает их с балкона? Мне показалось, что она зовет какого-то конкретного кота, потому что все кошки района следовали за ней по пятам, но она их прогоняла и не давала поесть. Где-то там я увидела и Праксиллу, которая опять побирушничала. Я была уже в двух шагах от своего дома и от дома госпожи Горемыки. Тут она резко остановилась, повернулась и увидела меня. Я испугалась. Вдруг она подумает, будто я ее преследую. Я стала смотреть в другую сторону, но госпожа Горемыка все ждала меня и потому я быстренько свернула в закоулочек.

Я пряталась за старой машиной, пока не услышала, как кто-то поет. Тогда я поднялась и попыталась понять, откуда доносится голос. И поняла. Изнутри машины. Я испугалась до чертиков. Пожилая женщина в перчатках и шапке сидела в автомобиле, среди бумажек, бутылок, книг, газет, кастрюль, одеял и других вещей. Все это выглядело как куча мусора. Женщина пела и расчесывала волосы пальцами, убирая их наверх, но получалось неаккуратно, всюду торчали «петухи». Затем она взяла чашку, покрошила туда хлеб или что-то такое и стала есть. Я поняла, что она там живет. Внутри машины. И конечно же я поняла, что мне пора дать дёру. А то получалось как-то странно. Будто я тайком подглядываю в чью-то комнату через окно. Я почувствовала, что задыхаюсь. От страха. И не могу пошевелиться. Тут она увидела меня, и ее взгляд застыл. Как будто она ворожея. Женщина начала копаться в бумажках вокруг себя. Надо было уходить. Может, она искала, чем бы в меня запустить. Но меня будто ввинтили в землю. Она нашла то, что искала, и открыла дверь. Наконец мои ноги начали шевелиться.