Чтение онлайн

Тишина.

— Полковник, прошу вас…

Холодный, скрипучий голос раздался вновь, ещё резче, чем раньше:

— Пироди была бесполезным миром…

Пироди была бесполезным миром. Мы не хотели туда идти. Но Архивраг, захватив восточный континент, разрушил города-ульи, и северные города оказались под угрозой.

Магистр войны Гетус отправил нас — сорок тысяч ламмарских улан, почти весь наличный состав ламмарских частей, двадцать тысяч фанчовских танкистов с их машинами и полную роту астартес, серо-красных Орлов Обреченности.

Место, куда мы прибыли, называлось Пироди Полярный. Бог знает какое древнее. Циклопические башни и колонны зелёного мрамора, высеченные в древние времена руками, которые я не уверен, что были человеческими. Была какая-то странность в геометрии этого места, как будто все углы выглядели неправильно.

Было чертовски холодно. Нас защищала зимняя униформа — белые плотные стёганые шинели с меховыми капюшонами, но холод добирался до оружия, истощая батареи лазганов, а чёртовы фанчовские танки вечно отказывались заводиться. И был день. Всё время был день. Ночей не было — не то время года. Мы были слишком далеко к северу. Самым тёмным временем суток были короткие сумерки, когда одно из двух солнц ненадолго садилось, и небо окрашивалось в цвет розовой плоти. И снова начинался день.

Два месяца мы то сражались, то нет. В основном это были артиллерийские дуэли на больших дистанциях, которые лишь перемалывали ледовые поля в мелкое крошево. Из-за бесконечного дневного света спать не мог никто. Я знал двух солдат, выдавивших себе глаза. Один из них был ламмаркцем, что не прибавляет мне гордости. Второй был с Фанчо.

Потом пришли они. Чёрные точки среди ледовых полей, тысячи точек, с развевающимися штандартами, настолько мерзкими, что…

Неважно. Мы были не в том состоянии, чтобы сражаться. Доведённые до безумия светом и бессонницей, ослабленные странной геометрией места, которое защищали, мы стали лёгкой добычей. Войска Хаоса разгромили нас и загнали обратно в город. Гражданские, численностью примерно в два миллиона, были даже хуже чем бесполезны. Слабые, вялые существа, лишенные интересов и аппетита. Когда пришёл их час, они просто сдались.

Осада длилась пять месяцев, несмотря на шесть попыток Орлов Обреченности прорвать окружение. Господи, как они были страшны! Гиганты, перед каждым боем с лязгом скрещивающие свои болтеры, орущие на врага, убивающие пятьдесят там, где мы убивали одного.

Но это было всё равно, что воевать с приливом. Даже со всей их мощью, астартес было всего шестьдесят.

Мы требовали подкреплений. Гетус обещал их нам, но сам давно уже был на борту своего корабля, прячась за флотским охранением на случай, если что-то пойдёт не так.

Первым, кто на моих глазах пал жертвой Пытки, был капитан моего семнадцатого взвода. Однажды он просто свалился с лихорадкой. Мы поместили его в инфирмиум Пироди Полярного, которым заправлял Субъюнкт Валис, апотекарий роты Орлов Обреченности. Час спустя капитан был мёртв. Его кожа покрылась пузырями и язвами. Глаза вытекли. Он попытался убить Валиса куском железной койки, который вырвал из настенных креплений. А потом он просто вытек.

Знаете, как это? Его тело истекало кровью через каждое отверстие, через каждую пору. Когда всё закончилось, от капитана осталась только пустая оболочка.

Через день после его смерти заболели сразу шестьдесят человек. Ещё через день — двести. Ещё через день — тысяча. Большинство умирали через два часа. Другие умирали медленно… несколько дней, покрытые язвами, агонизирующие в страшных мучениях.

Люди, которых я знал всю жизнь, превращались в покрытые волдырями мешки с костями прямо на моих глазах. Будь ты проклят, Сарк, за то, что заставил меня вспомнить это!

На седьмой день болезнь добралась и до солдат Фанчо. На девятый — до гражданского населения. Валис вводил всевозможные карантины, но бесполезно. Он работал без перерыва весь бесконечный день напролёт, пытаясь найти лекарство, стараясь обуздать беспощадную болезнь.

На десятый день заболел один из Орлов Обреченности. В муках Пытки, выплёскивая кровь сквозь решетку лицевого щитка, он убил двух своих товарищей и девятнадцать моих солдат. Болезнь преодолела даже печати чистоты астартес.

Я пришёл к Валису в надежде на добрые вести. Он организовал лабораторию в инфирмиуме; образцы крови и срезы тканей бурлили в перегонных кубах и отстаивались в склянках с растворами. Он заверил меня, что Пытка может быть остановлена. Объяснил, как это необычно для эпидемии — распространяться в таком холодном климате, где недостаточно тепла для инкубации и процесса разложения. И ещё Валис считал, что болезнь не развивается при свете. Поэтому он приказал развесить фонари в каждом закоулке города, чтобы нигде не оставалось темноты.

Не оставалось темноты. Там, где её не было от природы. Был изгнан даже полумрак глухих помещений. Всё сияло. Наверное, теперь вы понимаете, почему я не выношу света и сижу в темноте.

Зловоние сгнившей крови было страшным. Валис делал всё, что мог, но мы продолжали умирать. Через двадцать один день я потерял тридцать семь процентов своего полка. Фанчо вымерли практически полностью. Двенадцать тысяч пиродийцев умирали или уже были мертвы. Девятнадцать Орлов Обреченности пали жертвой болезни.

Вот вам ваши факты: чума выживает в климате, который должен был бы убить её; она не передаётся обычными путями; она не поддаётся никаким попыткам сдерживать или контролировать её распространение, несмотря на все меры усиленного карантина и санитарную обработку заражённых мест огнемётами; она невероятно заразна, даже печати чистоты астартес для неё не преграда; её жертвы умирают в страшных мучениях.

А потом один из Орлов Обреченности расшифровал мерзкую надпись на одном из штандартов Хаоса, развевавшихся снаружи у стен.

Там было…

Там было одно слово. Одно грязное слово. Одно проклятое, мерзкое слово, забыть которое я пытаюсь всю свою жизнь.

Я вытянул шею в темный проём двери:

— Слово? Какое слово, полковник?

С сильнейшим отвращением он произнес его. Это было даже не слово. Отвратительное бульканье, почти целиком состоящее из согласных. Имя, символ самого демона-чумы, одно из девяносто семи Богохульств, Которые Нельзя Облекать В Слова. При его звуках я свалился с табурета, тошнота скрутила мне внутренности. Калибан пронзительно заверещал. Сестра упала в обморок, служитель бежал. Баптрис сделал несколько шагов прочь от двери, развернулся — и его театрально вырвало.

Температура в коридоре упала на пятнадцать градусов.

Дрожа, я пытался поставить перевёрнутый табурет и поднять летописца, сбитого служителем. В том месте, где машина напечатала это слово, пергамент начал тлеть.

Крики и стоны из разных палат эхом заметались по залу.

А затем вырвался Иок.

За соседней дверью, вжав испещрённую шрамами голову в прутья решётки, он слышал каждое слово. И теперь дверь решётки выскочила из креплений и грохнулась на пол коридора. Огромный обезумевший бывший гвардеец продрался наружу и развернулся в нашу сторону.