Чтение онлайн

Только за сегодня Добронрава били уже трижды. Первый раз Епифан розгами за опоздание и недостаточное прилежание, потом Ратибор в учебном бою преподал пару болезненных уроков, сейчас вон отец вымещал на нём свои утраченные иллюзии. Лишь за сегодня. Бесчисленное количество раз его дразнили мученым. Те, кого мальчишка посчитал друзьями, в итоге просто смеялись над ним. Недавно он был на волосок от того, чтобы оказаться убитым алконостами.

Но только теперь – после этих слов отца – Добронрав ощутил, что у него выбили почву из-под ног.

Наверное, отец что-то почувствовал. Он схватил сына за грудки двумя руками и хорошенько встряхнул.

– Ты же не собираешься брякнуться в обморок, как какая-нибудь кисейная барышня?

Но Добронрав уже не слышал ничего из того, что ещё долго твердил ему Велюра Твердолобый.

– Молиба! – голос прозвучал неожиданно громко даже для самого Добронрава, но отступать было уже поздно. Мальчишка втянул голову в плечи и огляделся. Кажется, всё было спокойно.

Добронрав стоял перед дубравой вещих птиц и трясся от страха, как осиновый лист. Небо было чистое. День выдался ясным, но кружившие над головой вороны вызывали какую-то неясную, безотчётную тревогу. Кроме карканья, других звуков не было.

– Мне точно конец. Наверняка. Если меня каким-то чудом не прибьют здесь алконосты, то отец разорвёт совершенно точно, – убеждённо произнёс Добронрав. И, набрав в лёгкие побольше воздуха, заорал: – Молиба!

Лес шумел кронами. Добронрав до рези в глазах всматривался в его тьму. Несколько раз мерещилось какое-то движение, но на свет из чащи ничего не показывалось.

– Молиба!

– Эй, чокнутый! А ну, убирайся отсюда!

Добронрав сразу узнал её голос. Кажется, во всём Горнем другого такого не сыскалось бы – один на весь мир. Потом мальчишка одёрнул себя тем, что видел всего одну вещую птицу и – кто знает? – может, у них у всех голоса на один манер? А если и отличаются, то никто не поручится за то, что человеческое ухо способно уловить разницу.

– Молиба, это ты?

– Я! – из листвы огромного трёхсотлетнего дуба показалась смазливое личико. – Ты погубишь нас обоих. Убирайся!

– Я пришёл… просто хотел поблагодарить, – внезапно смутился мальчишка. – Ты ведь спасла меня тогда. Если бы не ты…

– Да, да, не за что! Это всё? Уходи!

– Не всё! – Добронрав упрямо нахмурился и рукой полез за пазуху. Выудив оттуда небольшой свёрток, боярич решительно пошёл к лесу. – У меня есть кое-что для тебя.

Личико сирин стало ещё более напуганным, но в прекрасных изумрудных глазах заблестели искорки интереса. Она нервно оглянулась и посмотрела куда-то за спину. Потом несколько минут в нерешительности следила за приближающимся человеком. Взгляд её метался из стороны в сторону, пока птица не решилась спуститься вниз. Ступив на землю, сирин сделала несколько шагов навстречу мальчишке, не переставая при этом озираться по сторонам.

– Вот, это тебе. На память. – Добронрав с замиранием сердца развернул платок и вытянул вперёд руку, на которой лежала дудочка.

Трубка и мундштук жалейки были покрыты искусным узором. Берестяной раструб в виде рожка на другом конце сделан из тонкой и почти идеально ровной полоски бересты, благодаря чему имел множество витков и смотрелся вполне основательно. Но главное, Добронрав гордился тем, что, когда он показал своё творение скомороху по кличке Звонарь, музыкант сыграл на ней несколько наигрышей и остался весьма доволен звучанием.

Сирин посмотрела на это, вне всякого сомнения, произведение искусства и разочарованно сложила губки.

– Ты принёс мне вот это?

– Да, – протянул Добронрав, сбитый с толку её реакцией. – Я сам её сделал.

– Это же свистулька!

– Жалейка, – поправил её мальчишка.

– Да хоть котейка, чем я играть-то на ней буду? – и будто в подтверждение своих слов Молиба расправила крылья.

Добронрав вздохнул, потрясённый их размером и красотой. Величием. Сизые перья под солнцем ещё ярче отливали зелёным. По краям изумрудными змейками пробегали искры и блики.

А потом до него дошло, что сирин действительно нечем играть на жалейке, и ему вдруг стало стыдно.

– Ой, прости, – Добронрав залепил себе пятернёй по лбу. – Вот я болван!

– Вот именно – болван! – засмеялась сирин.

Сообразив, что сирин не обижается, Добронрав с облегчением тоже засмеялся.

– Чёрт, а я вырезал её несколько дней, представляешь? Вот дурак-то был, сразу не подумал.

– Вот-вот, я погляжу, ты вообще не любитель думать наперёд! – всё ещё со смехом произнесла Молиба.

Добронрав вдруг перестал смеяться и стал серьёзным.

– Да брось, я не хотела обидеть.

– Я и не обиделся, – насупившись, буркнул мальчишка. – Вот ещё. Ладно, извини, я и вправду сглупил. Впредь буду умнее, – бормотал Добронрав, заворачивая жалейку обратно в платок.

– Эй, куда это ты её?

Мальчишка удивлённо посмотрел на сирин.

– Так я… Тебе же всё равно не надо.

– Ну конечно! Давай сюда свою свистульку.

Добронрав медленно вытянул флейту обратно из-за пазухи.

– Куда тебе её?

– Положи на землю.

Добронрав так и сделал. Молиба склонилась над жалейкой и долго её рассматривала.

– Ты правда сам это сделал?

– Сам, – кивнул Добронрав. Его распирало от гордости за своё творение.

– Для меня?

– Угу.

Молиба взмахнула крыльями и в мгновение ока очутилась прямо перед Добронравом. И прежде, чем мальчишка успел что-нибудь сообразить, мягкие горячие губы прикоснулись к его щеке. Потом сирин схватила жалейку четырёхпалой лапой и взмыла вверх. Описав в воздухе мёртвую петлю, она с задорным клёкотом ворвалась под сень дубравы и пропала.

Добронрав следил за ней с улыбкой на лице, напрочь позабыв про алконостов, отца и всё на свете.

Вдруг рядом с ним плавно из высокой травы поднялся Ратибор с луком наперевес. Стрела была наложена на тетиву и готова сорваться в любой момент. Сам наставник был с ног до головы покрыт травой и соломой так сильно, что с пяти шагов от простой кочки не отличишь.

– Всё? – спросил Ратибор с подозрением.

– Да.

– Тогда уходим. Мы и так слишком долго испытывали судьбу.

Они быстро повернули к Лихобору. Воин шёл размашистым широким шагом, и Добронраву то и дело приходилось переходить на бег, чтоб не отставать. Ратибор молчал, но это молчание было красноречивее любых слов. Добронрав неловко бросал на него виноватые взгляды и наконец решился заговорить.

– Ратибор Ослябьевич, прости меня!

Наставник покосился на него, но ничего не ответил. Мальчишка насупился и отвернулся. Так они и молчали до тех пор, пока дубрава вещих птиц не скрылась из виду.

Шли узким проулком, где деревянные срубы хозяйственных построек так тесно жались друг к другу, что едва ли не тёрлись боками. Там Ратибор остановился и сгрёб мальчишку за грудки. Припечатал к стене.

– Ты подставил меня, межеумок!

– Прости, дядька Ратибор!

– Я старался относиться к тебе с пониманием. Не нагружал работой, когда видел, что тебе совсем тяжко приходится! Старался быть добрым к тебе! Помогать! И так ты мне отплатил?