Крылья огня
Шрифт:
Дремавший Родс вскочил, еще не до конца проснувшись, и приготовился нападать. Ратлидж осторожно обошел его, и щенок подбежал к креслу и вцепился зубами в истрепанную обивку.
Миссис Отли не обратила на выходки щенка никакого внимания. Глядя на Ратлиджа, она продолжила:
– Конечно, узнав, что Николас чуть не умер, я тут же вернулась в Боркум. Надеюсь, мой рассказ вам хоть чем-то поможет… Не хочу, чтобы мисс Рейчел узнала, но она говорит, что вы интересуетесь такими событиями в Тревельян-Холле, и не хочу, чтобы меня упрекали в недобросовестности. Но, если вам все равно, я бы предпочла сохранить то происшествие в тайне. Если вы не возражаете.
– В тайне? – повторил Ратлидж, боясь, что от изумления выражение его лица напоминает выражение Родса.
– Да, в то время Тревельяны предпочли держать язык за зубами. Они не хотели, чтобы о них пошли слухи. Но, если в деревне говорят правду и вы интересуетесь их семейной историей, по-моему, сейчас от моих слов никому вреда не будет. Тревельяны всегда были людьми почтенными, уважаемыми.
– Расскажите! – гораздо резче, чем собирался, потребовал Ратлидж.
– Да ведь мне и рассказывать почти нечего. Как-то он, то есть мистер Николас, вернулся домой поздно. Он навещал священника – дело было задолго до войны, году в тысяча девятьсот седьмом или около того; и в то время о мистере Николасе ходили слухи, что он, мол, скоро уедет, чтобы посмотреть, как сооружают корабли на верфях в Клайде, в Шотландии. О тех лайнерах тогда только и говорили, да еще о призе за самое быстрое пересечение Атлантики. По словам юного Стивена, он подслушал, как мистер Кормак говорит: уж он позаботится о том, чтобы найти мистеру Николасу место в одном из экипажей, раз он так интересуется кораблями. Но не знаю, правду тогда говорили или нет, потому что из планов мистера Николаса так ничего и не вышло. Короче говоря, в тот день, когда мистер Николас возвращался домой от священника, на него напал какой-то пьяница с ножом. Слава богу, он был очень сильно пьян и не понимал, что делает; нож не попал мистеру Николасу в сердце, только задел ребра по касательной. Доктор Пенрит наложил швы, предписал мистеру Николасу постельный режим и запретил ездить и в Лондон, и в Шотландию, и вообще куда бы то ни было. Тем все и кончилось. По-моему, о происшествии так больше никто и не узнал, кроме мисс Оливии и врача. И конечно, меня, потому что бедняга подполз к моей двери, когда понял, что ему самому никак не удастся добраться до Тревельян-Холла.
– А что же пьяница?
– К тому времени, как мисс Оливия приказала конюхам разыскать его, он давно сбежал. Мне она сказала лишь, что он приставал ко всем прохожим на дороге. По-моему, как только он понял, что натворил, сразу сбежал из наших краев. Даже пьяница должен был сообразить, что поднимется большой шум.
– Значит, Рейчел так ничего и не узнала?
– Ее тогда не было Тревельян-Холле, а мисс Оливия запретила ей писать. Сказала, что она тут же примчится и будет суетиться вокруг Николаса и ему ее волнение не пойдет на пользу. Я согласилась и так никому ничего и не сказала. Первые два дня мистер Николас пролежал в лихорадке, а потом начал выздоравливать. Ухаживать за ним было нетрудно; помощь мисс Рейчел нам не требовалась.
– Николас успел разглядеть нападавшего?
– Сказал, что в то время и сам был навеселе и почти совсем ничего не помнит; только что тот человек был высокий, худой и плохо одетый. Правда, такая невнимательность на него совсем не похожа. Мистер Николас на моей памяти никогда не терял головы… Но, если речь заходит о гордости, мужчины иногда ведут себя странно. Видимо, мистер Николас не хотел, чтобы из-за того случая поднимали шум. Кого-нибудь привлекут к суду за нападение, поползут слухи…
С ее первым замечанием Ратлидж согласился. Но… в самом ли деле Николас тогда был навеселе?
Скорее всего, Николас точно знал, кто набросился на него с ножом, только не хотел говорить…
Может быть, именно после того случая в коллекции Оливии появился футляр от часов? Может, таким образом она пыталась помешать ему покинуть Тревельян-Холл и ее?
Ратлидж попросил миссис Отли пока ничего не говорить ни Рейчел, ни другим и ушел, не дожидаясь, пока Родсу не наскучит теребить бахрому на кресле и он снова не займется его брюками.
Ратлидж решил прогуляться через рощу в Тревельян-Холл. Возвращаться в гостиницу пока не хотелось; надо было мысленно разложить по полочкам все, что ему известно. А прогулка поможет ему отвлечься от Оливии и от желания обелить ее. Он понимал, что желание это неправильное и вызвано раздиравшими его чувствами: остатками любви к Джин, неуверенностью в себе, постоянным страхом, что он утратил чутье и лишился способности как следует делать свое дело.
Стихи Оливии стали настоящим спасением для многих мужчин. Почему личность поэтессы не соответствовала таланту, дарованному ей свыше?
Он шел по парку, окружавшему Тревельян-Холл, в вечернем свете. Ему показалось, будто дом изменился с тех пор, как он вернулся в Боркум. Вначале дом выглядел теплым и приветливым, потом его как будто населила толпа призраков, корчащихся от боли. Теперь он ощущал только пустоту, сам удивляясь силе своего чувства. Как если бы обитатели Тревельян-Холла, люди или привидения, бросили дом и ушли. Ратлидж внушал себе, что все дело лишь в игре света. Лишь благодаря ей да еще таланту архитектора, дом раньше казался ему живым. Эстетическое чувство затмило чутье.
Чтобы отвлечься, он принялся вспоминать другой дом, в котором он побывал совсем недавно, – лжевикторианский особняк Битонов. Его отец назвал бы особняк «домом без души». Его построили в угоду тщеславию. Он не был произведением искусства и вещью в себе и для себя. И тамошние призраки наверняка такие же обманные; они служат украшением интерьера. Бродят в башенках и по зубчатым стенам, никого не пугая и не привлекая.
Последняя мысль позабавила его.
Он вышел на мыс и какое-то время постоял на берегу, у тех скал, где умер Брайан Фицхью. Наблюдал за приливом, слушал напоминание Хэмиша: «То, что у тебя есть, нельзя считать настоящей уликой».
«И еще ты кое-что упускаешь из виду, старина! Ты веришь своему сердцу, потому что Оливия, как тебе кажется, передавала твое отношение к войне и к любви. Она заморочила тебе голову своими красивыми словами. Поработай головой! Своего убийцу ты не найдешь ни в море, ни в тех ответах, которые дают тебе люди. И в памяти Рейчел Марлоу ты ничего не найдешь, так и запомни. Ты найдешь их в черном и белом или навсегда оставишь эту затею!»
– А как же одежда на пустоши? – вслух спросил Ратлидж, слушая крики чаек, которые перекрывали его голос.
«Кто-то раздел мальчишку, только и всего. А зачем раздевать труп? Чтобы его не опознали».
«Нет, родные узнали бы мальчика все равно… Одежду сняли совершенно по другой причине. Не для того, чтобы помешать опознанию, а чтобы сбить со следа».
«Сбить со следа? Неужели ты думаешь, что мать не узнала бы труп мальчика? Голый он или одетый, целый или сгнил, она бы его непременно узнала!»
«А если нашли одежду, но не мальчика…»
«Она бы и одежду узнала тоже!»
Ратлидж вздохнул:
«Верно. Так зачем раздевать мальчика, а затем прятать одежду, предварительно завернув ее в брезент? Чтобы одежда как можно дольше сохранялась, а не гнила. Убийца, наоборот, хотел бы, чтобы одежда истлела как можно скорее. Ну ладно, так кто раздел труп? Как только я узнаю ответ на свой вопрос, я пойму все. И при чем здесь стихи о фиалках? «Фиалки – на память…» Вряд ли кто-то из родных забыл бы несчастного ребенка!»
Значит, ему придется выбирать одного из двух. Кто – Николас или Оливия? В конце концов придется разбить сердце Рейчел или ранить себя самого, лишив утешения, какое дарила ему поэзия Оливии в кровавом ужасе войны…