Чтение онлайн

Как мог царь столь ошибочно оценить возможные действия Англии, что в первые недели июня заявил: «Все закончится благополучно»? Еще совсем недавно, в середине апреля, британское правительство поддержало императора — предложения Франции о совместных действиях против России были решительно отвергнуты. «Николай не лелеет никаких тайных замыслов», — заявил Кларендон, выступая перед парламентом. Однако 26 апреля в Лондон пришло первое послание Стратфорда касательно русско-турецких переговоров, и с каждым следующим отчетом враждебность их автора к России нарастала. Стратфорд писал о зловещих мотивах царя, требующего протектората над православными подданными султана. В одном из сообщений утверждалось, что Россия стремится заполучить в Турции опасные политические преимущества, в другом — что требуемые Меншиковым гарантии для православных не имеют отношения к религии. Время шло, и в британском кабинете нарастала тревога по поводу развития событий на Востоке. Члены кабинета не были единодушны в том, какую позицию следует занять Британии. Абердин — «наш единственный друг», по словам Бруннова, — желал любой ценой сохранить мир. Он восхищался царем и в той же мере презирал султана, которого считал неспособным к переменам. Однако, признавая необходимость призвать Россию к сдержанности, премьер-министр предложил, чтобы великие державы оказали «моральное воздействие» на российского императора. Пальмерстон склонялся к другой крайности. По его мнению, оккупация Дунайских княжеств представляет собой casus belli [75] , а потому английский флот должен направиться в Константинополь и, если понадобится, войти в Черное море. «Моральное воздействие», заявил он, может привести к желаемой цели, только если его подкрепить силой оружия. Кларендон занял промежуточную позицию, которая в конечном счете и была принята. Он предложил побудить великие державы к совместному дипломатическому давлению на Россию, а при этом еще послать ко входу в Дарданеллы английскую эскадру.

Пока Стратфорд возбуждал страсти, а кабинет спорил, пресса освещала события во всех подробностях, и публика с жадностью на них набрасывалась. В Англии на протяжении двух поколений царил мир, и известие об угрожающей обстановке на Востоке глубоко волновало британцев. «Дейли ньюс» призывала к немедленной отправке флота в Дарданеллы. «Таймс» восклицала: «Полагать, что можно поддержать независимость Турции без риска оказаться вовлеченными в войну, — сущая глупость! Нужно либо действовать, либо молчать». «Манчестер гардиан» требовала решительных шагов и напоминала о значении Турции для британской торговли. И все были едины во мнении, что действия царя на Востоке могут дать повод Наполеону III для вторжения в Бельгию.

В течение нескольких недель неустойчивая ситуация на Дарданеллах в корне изменилась, что сильно повлияло на поведение великих держав. Британия и Франция, враги согласно старой исторической традиции, сблизились друг с другом. Третьего июня послы обеих стран в Константинополе получили одинаковые распоряжения. Командующему французским флотом на Средиземном море адмиралу Гамелену предписывалось действовать совместно с адмиралом Дандасом, и объединенная флотилия должна была прибыть в Безикскую бухту — как свидетельство взаимопонимания между двумя державами. В середине июня в Париже и Лондоне было официально объявлено о сотрудничестве и взаимной помощи между Францией и Англией. Таким образом новый союз был закреплен. Твердая позиция султана получила одобрение, а дерзкие действия царя осуждены. Не прошло много времени, как Николай подверг осмеянию британскую прессу: Les invectives des journaux anglais sont d'une insolence et d'une trivialit'e qui d'epassent toute mesure [76] . Вера Николая в английское правительство и английское общество неожиданно пошатнулась.

Через три дня после того, как русские войска переправились через Прут, объединенный флот получил приказ следовать в Безикскую бухту у входа в Дарданеллы. Приказ предписывал французским и английским судам «не входить в Дарданеллы до тех пор, пока Россия не начнет военные действия и Порта не объявит, что находится в состоянии войны». Целью передвижения флотов являлось исключительно сохранение Оттоманской империи. Профессор Темперли пишет: «Огромный флот отслеживал действия огромной армии. Ни одна сторона не приступала к военным действиям, но обе эту войну приближали. Реальная опасность дальнейшего продвижения флота или армии заключалась в том, что возврат на исходные позиции с сохранением достоинства был очень сложен. Отступление или вывод войск стал бы признанием поражения».

Известие о передвижении объединенного флота привело Николая в ярость. Когда же ему сообщили, что этот флот поступил в распоряжение лорда Стратфорда, русский император, как замечает Кинглейк, «впал в состояние царя Давида, когда тот возносит молитвы Господу о поражении его врагов».

Пребывание иностранных флотов у входа в Дарданеллы и угроза их дальнейшего продвижения через Босфор наносили огромный ущерб стратегическим интересам и безопасности России. Любая блокада Балтийского или Черного морей, писал молодой журналист Карл Маркс в статье для «Нью-Йорк трибюн», превратит Российскую империю в «колосса, лишенного рук и глаз». России угрожала судьба Циклопа.

Нессельроде получил задание объяснить правительствам Европы, что именно эти недопустимые враждебные шаги заставили царя оккупировать Дунайские княжества, которые должны послужить «материальной гарантией» удовлетворения справедливых требований Николая. Действия России по принуждению Турции не означают войны. Выполнить такое поручение было невозможно: каким образом Нессельроде мог объяснить, что русская армия переправилась через Прут за три дня до того, как объединенный флот получил приказ к отплытию?

В Константинополе султан был весьма доволен. Он с удовлетворением воспринял мнение Стратфорда, что вторжение русских войск в Дунайские княжества — это casus belli. Еще большую радость ему доставило известие, что Наполеон III разделяет эту точку зрения. Теперь у входа в Дарданеллы стоял мощный англо-французский флот и послы этих стран были уполномочены не только вызвать их в Константинополь, но и направить в Черное море. Вскоре Константинополя достигла еще одна обнадеживающая весть: вице-султан Египта и бей Туниса послали свои войска на помощь султану. Дальнейшие переговоры с российским императором должны были неизбежно закончиться самым благоприятным для Турции образом. «Трудно было проповедовать мир, — пишет Темперли, — когда пламя национальных и религиозных чувств горело так ярко, столице ничего не угрожало и подкрепления шли к Константинополю».

В Париже Наполеон также пребывал в превосходном настроении: связи между Францией и Британией крепли и этот дипломатический успех был достоин его славного имени. Но он и не думал останавливаться — Наполеону была нужна война, ибо только она могла осенить его воинской славой. Успех в войне не только укрепит положение французского императора в Европе, но и благоприятно повлияет на внутренние дела в стране. Победа над Россией реабилитирует Францию после поражения его дяди, а также заставит людей забыть о нарушении Луи-Наполеоном клятвы 2 декабря 1851 года и последовавшем за переворотом кровопролитии. Да, война была ему необходима.

В Лондоне продолжались споры между членами кабинета. Абердин убеждал правительство в необходимости сотрудничества с царем и продвижения флотов не далее входа в Дарданеллы. Ему возражал Пальмерстон: «Словами можно отвечать только на слова, а не действия следует отвечать действиями!» И призывал к отправке флота в Босфор.

В конце концов кабинет принял решение (с которым Пальмерстон не согласился): считать, что оккупация Дунайских княжеств не составляет casus belli. Об этом было сообщено Бруннову, и Кларендон отправил письмо Николаю с заверениями, что объединенный флот не войдет в Дарданеллы, пока Константинополю не грозит вторжение. Одновременно в российское посольство просочилась конфиденциальная информация, что Британия решила не вступать в войну до тех пор, пока Франц-Иосиф остается союзником России. Австрия была единственной страной, способной убедить царя вывести войска из Дунайских княжеств, а потому соглашение по восточной проблеме в полном объеме могло быть достигнуто только с помощью Вены. «Вопрос о войне и мире теперь находится в ее руках», — заявил Бруннов.

Австрия тем временем оставалась молчаливым наблюдателем событий, которые разворачивались в опасной близости от ее границ. Возможности Франца-Иосифа как посредника сохранялись, несмотря на противоречивую ситуацию, в которой оказался молодой император. С одной стороны, он был в долгу перед Николаем, который помог ему сохранить трон, и открыто восхищался русским царем, считая его оплотом законной власти династий. С другой стороны, рассуждая практически, он понимал, что, оставаясь в Дунайских княжествах, Россия приобретает контроль над устьем Дуная, что нанесет ущерб австрийским торговым интересам на Востоке. Кроме того, возникал вопрос: каковым будет будущее православных подданных австрийского императора, если царю удастся установить протекторат над православным населением Оттоманской империи? Не обретет ли Россия чрезмерное влияние на внутренние дела Австрии?

Во взглядах Австрии на Британию также просматривались две стороны. Буржуа относились к ней благожелательно и приветствовали расширение торговых связей. В то же время влиятельная аристократия видела в Англии центр либерализма и убежище для революционеров всего мира.

Отношение Австрии к Франции оставалось неопределенным. Наполеон III, активный сторонник итальянского национально-освободительного движения, мог побудить Сардинию войти в подвластные Габсбургам провинции Италии — это толкало Вену на установление дружеских связей с Францией. С другой стороны, имея в виду возможность такого вторжения, было бы полезно заручиться поддержкой русского оружия.