Чтение онлайн

«Отправить солдата в такой госпиталь – все равно что расстрелять его» [4], – писала Флоренс позднее.

Мисс Найтингейл и монахини немедленно взялись за дело. Они навели чистоту и организовали прачечную, что сразу же положительно сказалось на снижении смертности. Используя свои связи в правительстве, Флоренс добилась того, что в марте 1855 г. в Стамбул приехала официальная санитарная комиссия, после чего в госпитале наконец была налажена работа канализации и вентиляции. Мало того, в Лондоне был отдан приказ изготовить сборно-разборное здание другого госпиталя, перевезти его на территорию Турции и там собрать. Новый госпиталь оборудовали в куда более здоровой местности, где у солдат не было риска заболеть еще и малярией. Это произошло в мае 1855 г.

Не следует думать, что на месте Флоренс получала хоть какую-то поддержку от госпитальных врачей и официальных лиц. Напротив, ее встретили в штыки, видя в ней угрозу своему авторитету. Лишь близкое знакомство с военным секретарем, а также связи отважной медсестры с газетой «Таймс», куда она регулярно отправляла письма, описывая страшные подробности госпитального быта, и реакция на это в Англии заставляли считаться с нею. Флоренс приходилось отвоевывать раненых и у смерти, и у бездушия командования. Для того чтобы помочь им, она даже тратила собственные деньги из ренты, назначенной ей отцом.

Преобразовав стамбульский госпиталь, она отправилась в Крым, где сумела организовать такую же качественную помощь раненым. Ее называли «Крымским ангелом» и «Леди с лампой» (поздно ночью Флоренс имела обыкновение обходить госпиталь с лампой в руках, проверяя, все ли в порядке).

Примерно в одно время с миссией Флоренс Найтингейл в России была основана Крестовоздвиженская община сестер милосердия. Ее учредительницей стала великая княгиня Елена Павловна, вдова младшего брата Николая I, Михаила.

Она обратилась с воззванием ко всем русским женщинам, которым не могли препятствовать семейные обязательства, оказать помощь больным и раненым в Крыму. Таким образом, состав общины был довольно разнородным: в него вошли и монахини, и знатные дворянки, и простые мещанки. Подавая пример нерешительным, великая княгиня ежедневно посещала больницы, на время становясь сестрой милосердия и собственноручно перевязывая раны. Вся деятельность общины финансировалась ею самой.

5 ноября 1854 г. первая партия из 35 сестер милосердия и нескольких врачей отправилась в Крым, где их ждал Николай Иванович Пирогов. Очень скоро за ней последовала вторая. Всего в Крыму работало более 150 медсестер.

То, с чем столкнулись в крымских госпиталях эти самоотверженные женщины, мало чем отличалось от того, что увидела Флоренс Найтингейл со своими сподвижницами. «Горькая нужда, беззаботность, медицинское невежество и нечисть соединились вместе в баснословных размерах» – так писал об этом Пирогов [1]. Он добавлял, что больные были положены на нарах «один возле другого, без промежутков, без порядка, без разницы, с нечистыми вонючими ранами возле чистых… как собак, бросили их на земле, на нарах, целые недели они не были перевязаны и даже не накормлены».

Лишь с появлением Пирогова и сестер милосердия из Крестовоздвиженской общины уход за ранеными начал осуществляться должным образом. «Они день и ночь попеременно бывают в госпиталях, помогают при перевязке, бывают и при операциях, раздают больным чай и вино и наблюдают за служителями, и за смотрителями, и даже за врачами. Присутствие женщины, опрятно одетой и с участием помогающей, оживляет плачевную юдоль страданий и бедствий» – так оценивал роль сестер милосердия Пирогов [там же]. А «первая ласточка» медсестринского дела – Даша Севастопольская, награжденная по приказу Николая I медалью и немалыми по тем временам деньгами, – естественным образом влилась в их ряды.

После поражения при Альме командующему русской армией в Крыму Александру Сергеевичу Меншикову стало очевидно: положение Севастополя критическое. Вражеская эскадра в любой момент может войти в Севастопольскую бухту, и тогда городу настанет конец. Поэтому на следующий день после боя при Альме Меншиков отдал приказ командующему Черноморским флотом, адмиралу Владимиру Алексеевичу Корнилову: затопить при входе в бухту старые корабли, чтобы преградить вход неприятельским судам.

Однако у Корнилова были совсем другие планы: выйти в море и сразиться с неприятелем. Он понимал, что его эскадра обречена, но не видел другого пути. Вот что вспоминает об этом один из участников событий: «Какой неувядаемый, блистательный венок готовился Черноморскому флоту: 14 кораблей, 7 фрегатов и 10 пароходов хотели сразиться с 33 кораблями и 50 пароходофрегатами. С какой дивной, чудной памятью погреб бы себя в волнах Черного моря Черноморский флот! Может ли быть славнее смерть?» [2]

Но Меншиков стоял на своем: «Выход в море для сражения с двойным числом неприятельских кораблей, не обещая успеха, лишит только бесполезно город главных своих защитников» [там же].

В итоге оба адмирала, впоследствии командовавших обороной Севастополя, – и Корнилов, и Нахимов – скрепя сердце вынуждены были расстаться с кораблями, которые считали родными. Боль от потери усугубляло то обстоятельство, что некоторые из судов, расстрелянных береговыми батареями и отправленных на дно, участвовали в победоносном Синопском сражении.

Вот что писал об этом один из моряков: «Трудно вообразить это грустное чувство при виде погружающегося родного корабля. Корабль не есть просто соединение дерева, железа, меди и снастей, нет – это живое существо, способное понять все хлопоты, старания, труды о нем и отблагодарить вас с полной благодарностью» [там же]. Несомненно, похожие мысли обуревали и Корнилова с Нахимовым.

Однако жертва была принесена не напрасно: англо-французская эскадра не смогла войти в бухту. Ведь 16 затопленных судов образовали две практически непроходимые линии при входе в гавань. А команды затопленных кораблей присоединились к солдатам – защитникам города.

Сегодня памятник затопленным кораблям – одна из главных достопримечательностей Севастополя.

«Время покажет, что такое Меншиков как полководец; но, если даже он и защитит Севастополь, то я не припишу ему никогда этой заслуги. Он не может или не хочет сочувствовать солдатам» [1] – так высказался о командующем русской армией в Крыму Николай Иванович Пирогов. Увы, слова его оказались пророческими.

Еще в 1852 г. адмирал Корнилов настаивал на необходимости обзаводиться паровыми боевыми кораблями, а также всячески укреплять Севастополь. Но Меншиков никак не реагировал на предложения адмирала, даже когда война уже разразилась.

За полгода до высадки союзников в Крыму Корнилов представил Меншикову проект укреплений, которые следовало возвести в Севастополе. Зная о нежелании командующего это делать и о том, что он не воспринимает угрозу вторжения всерьез, Корнилов заручился поддержкой офицеров Черноморского флота и нескольких состоятельных жителей Севастополя, которые письменно обязались самостоятельно собрать сумму, необходимую для строительства укреплений. Меншиков отказался и от этого, причем с негодованием. Но Корнилову все же удалось настоять на том, чтобы подрядчику Волохову разрешили за его собственный счет (!) выстроить башню для защиты рейда со стороны моря. Строительство башни было закончено всего за два дня до высадки десанта, и в первый день бомбардировки Севастополя именно она спасла рейд от подхода неприятельского флота вплотную к берегу.