Чтение онлайн

Капитан-медик, посмотрев на него колючим, без сострадания взглядом, даже прохрипел:

– Всё, Виктория, хватит, ты уже триста граммов отдала.

– Нет, ещё берите сто пятьдесят. Я сильная, я выдержу…

И он снова потерял сознание.

Пришёл в себя уже в армейском госпитале, в Кабуле, где вокруг него суетилось множество врачей – как же, столичный начальник.

Первое, что он спросил у врача, тушистого полковника, который привычно осматривал его рану:

– А кто та девушка, которая отдала мне свою кровь?

Полковник сжал губы и даже как-то враждебно пронзив его ледышками своих глаз, отрывисто бросил:

– Виктория Гончарова, фельдшер батальона. Нет больше её. Вас спасла, а саму, через минуту, убил снайпер.

Как же заболело его сердце при этих словах военврача, Он, при этом, до хруста сжал пальцы сцепленных рук, да так, что они побелели.

Не сокрушался. Ничего больше не выспрашивал. Только – через сердце, на всю жизнь прошла эта кровавая борозда.

И зная, и помня, что – жив остался лишь благодаря этой девочке, нашёл после вывода войск её родителей – простых учителей в лесном посёлке, на Белгородщине.

Приехав к ним, припал к руке её матери губами и встал на колено. Да так и застыл надолго.

А та, перебирая его густые и красивые волосы, в буйной уже седине, свободной рукой, почти без звука и уже без слёз – выплакала все – утешала его, словно родная мать:

– Спасибо Вам, что приехали. Значит, не зря наша Вика погибла. Её однополчане говорили, что она спасла генерала, а теперь и я вижу…

И уже буднично:

– Не казните себя. Знать, так Богу было угодно. Он – всегда… призывает к себе, до срока, лучших. В чём тут Ваша вина? Вы же не хотели её смерти и жить не хотели ценой её жизни. Поэтому – не надо, не убивайтесь… так.

И уже, как радушная хозяйка, стала приглашать в дом, кормить, поить вкусным чаем.

А когда он попросил сопроводить его к местному кладбищу, где была похоронена его спасительница, она, с благодарностью, посмотрела ему в глаза и стала быстро собираться, переодевшись в чёрное платье и повязав голову чёрным утратным платком.

Сама же срезала в палисаднике, утопающем в цветах, букет багровых роз и, молча протянула ему, только слёзы наполнили, до краёв, её глаза при этом.

Долго стояла, затем, за калиткой оградки, положив ему руку на плечо. Он же, встав на колени, положил на надгробие букет роз и – по обычаю, дотронулся до земли рукой:

– Здравствуй, Виктория! Всегда помню тебя и всегда скорблю, что не сам перестрел ту роковую пулю. Только бы ты жила…

Мать его спасительницы при этих словах сжала его плечо рукой и он ощутил на своём виске её слёзы, которые она даже не вытирала.

Он несколько раз приезжал в этот посёлок. И перестал ездить лишь тогда, когда в очередном отпуске, позвонив в дверь знакомого дома, увидел в проёме двери другое лицо.

Приветливая женщина, зная его, просто и уже без боли, сказала:

– Не стало и моей сестры, генерал. С дочерью рядом и упокоили. Пойдёте?

– Да, да, я непременно их проведаю, – и он торопливым шагом пошёл в направлении местного кладбища…

Всё это, без деталей, он рассказал Ей, сидя в ресторанчике возле Ласточкина гнезда.

И, Она, во время его рассказа, всё не убирала свою удивительно красивую руку от его лица, словно забирая от него всю боль пережитого.

Официантка красиво накрыла их стол к этому времени и он, не спрашивая её, что Она будет пить – налил, доверху, две изрядные рюмки коньяку и поднявшись из-за стола, сказал:

– За всех, кто не с нами. За все наши утраты.

Она тоже выпила свою рюмку до дна и, выдержав минутную паузу, с какой-то виноватой улыбкой, сказала:

– Можно, я поем немножко, а то у меня голова сразу закружилась.

Он всё время подкладывал ей вкусную еду, уже понемножечку подливая коньяк и всё время слушал Её бесхитростные истории.

Да их и не было много – работа, дом, забота о дочери, а теперь – о внуках, которые стали высшим смыслом её жизни.

О личной жизни и судьбе ничего не говорила, не спрашивала и его об этом, бережно обходя эту тему.

И только один раз, всё же ему сказала, с такой грустью и болью, что он даже вздрогнул:

– Замуж я так и не вышла. Были достойные люди, предлагали руку и сердце, а я не могла. Не могла изменить памяти о том курсанте, который мне встретился в те далёкие годы…

При этих Её словах зазвонил телефон. Она взяла трубку и выслушав того, кто ей звонил, ласково и тепло ответила:

– Нет, нет, доченька. Всё хорошо. Я сейчас сижу в ресторане, возле Ласточкина гнезда.

И вновь стала слушать дочь, а затем, засмеявшись – красиво и звонко, с отчаянной гордостью ответила дочери:

– А что, твоя мать уже не может никому понравиться? Ты бы только видела, какой у меня красивый и благородный кавалер, – и она лукаво, заговорщицки, ему подмигнула.

– Нет, ты приезжай за мной в «Лазурный», часа через… – и она посмотрела на него.

– Часа через два, – ответил он, посмотрев на свои часы.

Разговор с дочерью Она больше не коментировала, только обдала его таким жаром взгляда, что он, торопясь, вновь закурил свою душистую сигарету.

Но уже после разговора с дочерью, как-то виновато, спросила:

– А твоя семья, Владичка?

– Двое детей, сын – тоже военный, дочь – мать двоих детей, занята ими, до этого – дизайнер-оформитель.

– А… жена…

– Жены нет, в девяностом году погибла в Баку, во время известных событий. Врач, спасала людей, снайпер убил в спину…

– Прости…

После наступившей паузы, искренне порадовалась за него, когда он коротко сообщил, каких успехов достиг в службе – стал генерал-лейтенантом, академиком, профессором. До сей поры преподаёт в академии Генерального штаба, возглавляя кафедру.

– А это – тоже за Афганистан, – и она дотронулась пальцем, осторожно и бережно, до Золотой Звезды Героя Советского Союза, на левой стороне его пиджака.

– Да, это за Афганистан, ещё за первый раз, – и он больше не стал развивать эту тему.

К счастью, в его сумке оказалась его последняя книга и он, положив её на стол, стал думать, как её подписать.

Он ведь, кроме её имени, не знал ни фамилии, ни отчества.

И она, взяв книгу в свои руки, увидела на обороте обложки его портрет, в форме, долго вглядывалась в его лицо.