Ксеркс
Шрифт:
– О, царь! — ответил Демарат. — Хочешь ли ты, чтобы сейчас, посреди ночного безмолвия, переводя взгляд с твоих кораблей на рать, я обратился к твоему слуху со сладкими и льстивыми речами?
– Нет, Демарат, говори мне правду.
– Тогда слушай, великий царь, — ответил спартанец. — Греки никогда не предложат тебе землю и воду. Они даже не станут выслушивать твои предложения.
– В самом деле?
– Напротив, они выйдут навстречу тебе.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Они выйдут на битву с тобой.
– Все греки?
– Лакедемоняне, мой народ, поступит именно так, даже если все остальные покорятся тебе.
– Многочисленны ли твои лакедемоняне?
– Не спрашивай меня об их числе, о, царь. Пусть их будет всего только тысяча, они сумеют победить тебя. Пусть их окажется всего лишь три сотни, они нападут на тебя и вырвут победу от рук твоих.
Ксеркс раздражённо усмехнулся:
– Демарат! Готов ли ты сразиться с десятью, нет, лучше с двадцатью персами? Ибо ты царь спартанцев, и потому тебе подобает сражаться со вдвое большим количеством противников. Слушай меня, Демарат. Если все твои греки и лакедемоняне похожи на тебя, сына сонного видения, если только и впрямь не погонщика мулов, тогда, боюсь, слова твои окажутся пустой похвальбой. Я уже видел и греков и лакедемонян. И скажу, что они не произвели на меня особого впечатления. К тому же у них нет царей, нет войска. А ты видел моих Бессмертных? Любой из них легко справится с тремя твоими спартанцами, особенно если сзади будет стоять десятник с кнутом. Нет! Даже если всех было столько же, сколько нас, потому что... ну, погляди на моё войско, на мой флот!
И Ксеркс указал на безграничный морской и сухопутный простор, освещённый одними лишь звёздами.
– Великий царь, — невозмутимо продолжил Демарат, — правда не доставит тебе удовольствия. Но спартанцы именно таковы, какими я описал их тебе. Я вынужден относиться к ним справедливо, невзирая на то что они причинили мне множество неприятностей. Они не уважали мои права, они убили мою мать, они сделали меня бесправным изгнанником. Твой отец Дарий...
– Да, мой незабвенный родитель! — взволнованно воскликнул Ксеркс, вспоминая о неудачном походе Дария на греков.
– Твой незабвенный родитель, — поправился Демарат, — был милостив ко мне. Он предоставил мне дворец, дал в жёны персидскую княжну, отдал три города: Пергам, Тевфранию и Галисарп. Разве не в долгу я перед ним и его сыном?.. Нет, я не стану биться с десятью воинами. Тем не менее при необходимости я сумею справиться с одним из твоих Бессмертных. И это можно сказать о каждом спартанце. В поединке они никому не уступят, а на поле битвы, в строю, становятся непобедимыми.
Ксеркс пожал плечами.
– Кому же они повинуются? — спросил он.
– Закону, — ответил Демарат.
– Закону? — переспросил удивлённый Царь Царей.
– Закону, — повторил Демарат, — запрещающему им бежать с поля сражения.
Ксеркс громко расхохотался. А потом он встал и потянул Демарата за рукав. Вместе они подошли к краю террасы. Ксеркс поглядел вдаль, и рука его вновь описала плавную дугу.
– Это немыслимо, — проговорил он.
– Да свершится всё по твоей воле, великий царь, — пожелал Демарат.
Ксеркс направился внутрь дворца, даже не поглядев на Демарата.
Это была первая из его бессонных ночей.
Глава 14
Воинство Ксеркса напоминало буйный поток, увлекающий за собой все впадающие в него ручьи. Оставив Дориск, Царь царей приказал всем фракийским племенам — покорным ему с той поры, как Мардоний перед Марафонской битвой сделал их своими вассалами, — выходить вместе с ним на войну. Они повиновались.
Мардоний и Масист вели третью часть войска вдоль побережья. Тритантехм и Гергис шли подальше от берегов со второй третью. А посреди них продвигался сам Ксеркс с всеми остальными.
Войско царя персов оставляло за собой опустошённую, разорённую страну и выпитые досуха реки. Расположенные неподалёку от Дикэ озера Исмарис и Бистони не сумели удовлетворить жажду воинства. Река Нест оказалась для него подобием глотка воды, а солоноватое озеро окружностью стадиев в тридцать пошло целиком на питьё мулам. Пээты, киконы, бистоны, сапеи, дерсеи и идоны были вынуждены — поскольку иной возможности сохранить жизнь не существовало — последовать за ратями Царя Царей. Поскольку скот этих племён увели, они решили оставить свои города и поля, очищенные завоевателями от всех припасов. Взяв с собой женщин, детей и все пожитки, эти племена последовали за войском персов. Отказались сделать это одни только сатры. Эти дикие фригийцы, никем ещё не покорённые, глядя с презрением на войско Ксеркса, лишь посмеивались со своих высот, покрытых летом густыми лесами, а зимой снегом.
Бурный поток упорно продвигался на запад. Когда Ксеркс достиг Стримона, маги принесли в жертву богам снежно-белых жеребцов. Их зарезали, как подобает, в яме, чтобы кровь не осквернила чистую воду. Потом жертвы возложили на костёр из миртовых и лавровых ветвей и сожгли, брызгая на огонь молоко и мёд. Принося свою жертву, маги пели священные гимны. Внутренности животных сулили благоприятное персам.
Стримон, реку широкую, выпить досуха не удалось. Через неё навели мосты, и по ним персы пошли дальше. Местность за рекой называлась Девятидорожное поле. Здесь маги вновь совершили жертвоприношения, чтобы чужие боги благосклонно отнеслись к вторжению. Из числа местных жителей избрали девять юношей и девять дев и сожгли их на костре живыми, дабы почтить подземных богов.
В Аканфе Ксеркс задержался подольше и, отдыхая там, с удовлетворением узнал, что канал сквозь гору Афон прорыт. Однако радость царя испортила печальная весть. Оказалось, что скончался Артахей, гигант-ахеменид, рост которого достигал пяти царских локтей без четырёх пальцев, а голос вселял ужас. Полководец, приглядывавший совместно с Бубаром за сверлением и раздроблением скал, был побеждён острой кишечной хворью.
– Это несчастье для всей Персии, — объявил Ксеркс, предписывая флоту и армии глубокий траур.
Ещё Ксеркс повелел аканфянам воздвигнуть каменный монумент на могиле покойного и поклоняться ему как полубогу. Так они и поступили, вместе с профессиональными плакальщиками повторяя имя усопшего:
– Артахей! Артахей!
Во время пребывания Ксеркса в Аканфе поставки к его столу разорили всех зажиточных горожан. В отчаянии обращались они к Антипатру, сыну Оргея, самому богатому из фракийцев, который развлекал царя в Фасосе.
– Антипатр! — стенали прежде состоятельные, а теперь бедные аканфяне, обращаясь к знаменитому фасосцу, сделавшемуся одним из воевод Ксеркса. — Тебя спрашиваем! Во что обошлось тебе пиршество, устроенное тобой Царю Царей на Фасосе?
– По меньшей мере в четыре сотни талантов серебра, — отвечал невозмутимый Антипатр.
Пир этот был устроен Царю Царей от имени всего города.
– Я думаю, этого оказалось как раз достаточно, — добавил Антипатр.
Обнищавшие аканфяне с отчаянием воздевали руки к небу.
– Четыре сотни талантов серебра! — звучал хор их скорбных голосов. — Так вот почему Царь Царей остался недовольным нами, хотя мы сделали всё, что могли. Однако нам, Антипатр, приходится кормить Ксеркса каждый день, не говоря уже о его войске и флоте.