Чтение онлайн

— Здравствуйте, — произнес мужчина. — Здесь живет Львов Борис Семенович?

С этими словами он перешагнул порог, тесня Ольгу обратно в комнату.

— Что вы себе позволяете? — почти вскрикнула она, делая шаг назад и понимая, что попала в засаду.

Мужчина закрыл дверь и, отрекомендовавшись сотрудником милиции, вежливо поинтересовался целью ее посещения данной комнаты. Львов, вжавшийся от страха в кресло, испуганно уставился на незнакомца.

— Я соседка, пришла проведать Бориса Семеновича. Извините, я спешу, мне надо идти, — взяв себя в руки, она улыбнулась новому гостю и попыталась его обойти. Мужчина сделал шаг назад к двери, загородив собою выход. В руке его неожиданно появился пистолет.

— Вернитесь на место, Ольга, — стволом пистолета он показал, куда она должна отойти. — Я, кажется, правильно вас называю?

Ольга сделала шаг назад, чем вызвала одобрительный кивок сыщика. Прохоров шагнул вперед и протянул левую руку:

— Сумочку, будьте добры.

В следующую секунду дрожащий от страха Львов бросился к нему, схватил за руку и, загородив собой девушку, истошно закричал:

— Это я, я во всем виноват… она тут ни при чем… отпустите ее!

Чекист попытался отбросить хозяина, и это ему почти удалось, когда в комнате раскатистым эхом прогремели несколько выстрелов. Что-что, а стрелять Ольга умела. Взмахнув руками, Львов рухнул навзничь. Николай Николаевич, получив две пули в грудь, тем не менее попытался удержаться на ногах, но помешать Ольге выскочить в коридор уже не мог. Перед тем как упасть, он последним усилием воли направил ствол пистолета на оконный проем и нажал спусковой крючок. «Прости, Никита, не дождался я тебя», — угасающей молнией сверкнула мысль. В следующее мгновение тот самый браунинг с дарственной надписью упал на пол вместе с его хозяином…

У Климова, выскочившего в этот самый момент с двумя сотрудниками из подъехавшей машины, похолодело в груди. Он сразу понял, откуда донесся звук пистолетного выстрела и звон разбитого стекла. Не теряя времени, чекисты рванулись в подъезд.

Ольга, стуча каблучками, быстро спускалась вниз по лестнице. Внизу хлопнула дверь, раздались мужские голоса и топот поднимающихся по лестнице людей. Она резко остановилась и побежала вверх. Стук каблуков привлекал внимание, и она скинула туфли. Но преследователи уже заметили в пролете лестницы бегущую женскую фигуру. Мужской голос крикнул:

— Стой, будем стрелять!

Но она все-таки добежала до последнего этажа. Чердак был закрыт на замок. «Так вот где таилась погибель моя, — отчаянно подумалось ей. — Как все хорошо начиналось и как нелепо и глупо заканчивается. Прости, отец, подвела я тебя». Тяжелое дыхание преследователей заглушал топот ног. Она глянула в лестничный пролет, достала из сумочки пистолет и перегнулась через перила. В следующее мгновение бегущие по лестнице мужчины услышали выстрел и прямо перед ними вниз пролетело тело женщины, которую они догоняли.

На душе было горько, пусто и холодно, а моросящий дождь только усиливал эту пустоту. Федор Ильич Свиридов стоял с непокрытой головой у скромного могильного холмика, засыпанного не успевшими увянуть цветами. Вчера вечером он вернулся в Москву из командировки и узнал, что утром схоронили Прохорова. Отпросившись у начальства, он уже на следующее утро был в городе, где последнее время жил и работал Николай Николаевич и где на старом кладбище был похоронен рядом с родственниками. Глядя на простую табличку с фамилией друга и с двумя датами, разделенными черточкой, он остро почувствовал, как от его сердца ощутимо отвалился здоровенный кусок, по имени Коля Прохоров. Ему хотелось опуститься на землю, достать бутылку горькой и молча, без свидетелей поговорить с Николаем о том, как ему, Свиридову, жить дальше на этой земле. Но именно потому, что несколько минут назад он дал погибшему другу слово довести начатую им оперативную игру до конца и эта игра требовала его немедленного возвращения в Москву, он просто прикоснулся к могильному холмику, провел ладонью по струганой доске памятника с красной звездочкой, еще раз поклонился и медленно побрел к выходу с кладбища. Но прежде решил заглянуть в церквушку, стоящую у входа, благо был в штатском и отказался от местных сопровождающих. В храме было пусто, но едва он вошел, как из притвора появился пожилой священник. Отец Павел — это имя батюшки подсказала Свиридову встретившаяся минуту назад старушка — в ответ на вопрос Федора Ильича, как поставить свечу за упокой, предложил отслужить молебен по усопшему. Свиридов согласился.

— Он крещеный был? — склонившись над листком бумаги, спросил батюшка.

— Крещеный? — капитан развел руками. — Не могу сказать, не знаю. Но человек был хороший.

— Ну, в Господа нашего веровал? — осторожно допытывался священник.

— В Господа? Не знаю. Но вера у него была. Крепкая вера в то, что не за горами время, когда народ наш русский лучше жить будет. Когда люди уважать себя будут, беречь друг друга начнут. За то боролся, за то и голову сложил.

Лицо батюшки помрачнело, он выпрямился:

— Стало быть, поклонялся не Господу нашему Иисусу Христу, а идолам нынешним, коих вместо икон на каждом углу понавешали.

Свиридов в первый момент опешил от такой реакции служителя церкви и даже инстинктивно оглянулся по сторонам. Но, убедившись в отсутствии лишних ушей, решил продолжить диалог:

— Так ведь эти, как вы называете их, идолы, они ведь лучшей доли для народа хотят. Незрячему глаза открывают, голодным хлеба дают, неграмотных просвещают.

— А нежелающих подчиняться, думающих по-другому на кол сажают? — возмутился священник. — Смотрю я, и ты, прохожий, ихнего роду-племени. Да и то сказать, имя вам «легион». Лучшей доли народу хотите? А церкви зачем порушили? Кому они мешали? Колокола с храмов сбросили, веру христианскую, аки Христа, распнули. Тьму народа в остроге держите, — он воздел руки кверху. — Большой грех взяли на себя нынешние пилаты.

— Так ведь, отец, через одну молитву лучшей доли народу не добудешь. А что до греха, так и в Писании сказано: «Кто из вас без греха, пусть бросит в блудницу камень. И все жаждущие расправы разошлись», — он старался говорить спокойно, но чувствовал, что тоже начинает заводиться. — А Церковь с еретиками как боролась? Только проповедями? Или вот в гражданскую некоторые священнослужители активно белым помогали, убийц-головорезов крестным знамением освящали. Это как понимать?

— А ты, прохожий, откуда Писание-то знаешь? — в глазах священника появился интерес к собеседнику.

— Мальчонкой с родителями в церковь ходил, Закон Божий учил.

— Так в Писании-то как дальше сказано? — лицо старика снова приняло суровое выражение. — Ступай, грешница, и больше не греши. А вы вроде верх взяли, а греху-то конца-краю не видать. Все глубже и глубже в нем тонете. А где же раскаяние? Вот ты, к примеру, готов покаяться перед Господом за грехи своя?

Свиридов устало пожал плечами:

— Не знаю. Может, и есть мне, в чем каяться, но греха великого за собой не вижу. Всю жизнь старался по совести жить.

— Вот то-то и оно, что гордыня во всех вас сидит, — махнул рукой священник.

Федор Ильич почувствовал, что диспут надо заканчивать:

— Ладно, отец, ты мне прямо скажи: отслужишь молебен или нет? Поверь мне, большая беда на Русь опять надвигается. И он, друг мой, один из первых на ее пути встал, да не уберегся. И я не уберег, прости меня, Господи, — горло его перехватило, он что-то еще хотел сказать, но только махнул рукой и вытер глаза.