Чтение онлайн

Пособниками «пятой колонны», а значит, угрозой безопасности СССР стали бы также криминальные элементы – всякого рода бандиты, убийцы, воры, жулики. И потому уголовники составили огромную, если не определяющую, долю репрессированных, считает публицист Юрий Мухин. В своей книге «За что убит Сталин?» он приводит такую впечатляющую статистику: в предвоенном 1940 году, после «чистки», в 190-миллионном Советском Союзе было зафиксировано 6 549 убийств, а вот в 1998 году в 140-миллионной Российской Федерации совершено 64 545 таких преступлений, ранено 81 565 человек, то есть при сократившемся более чем на четверть населении количество только убийств (не считая умерших от ран) увеличилось в стране почти в 10 раз. В 2001-м ситуация стала ещё хуже: от рук убийц погибли 83 тысячи человек, десятки тысяч жертв покушений скончались в больницах, около 70 тысяч сгинули без вести. Как говорится, почувствуйте разницу.

Реальная опасность войны от нацистской Германии с запада и перманентное посягательство императорской Японии на советский Дальний Восток вынудили СССР сделать приоритетным ещё один вектор превентивных мер – укрепление своих внешних рубежей, в том числе решиться на крайне непопулярный шаг – на отселение от государственных границ «инородной» части населения. В конце апреля 1936 года из погранзоны Украины были перемещены в Казахстан 70 тысяч немцев и поляков, в середине декабря того же года из Азербайджана в свою страну выдворены 2500 иранских подданных, в августе – октябре 1937-го из Дальнего Востока в Казахстан и Узбекистан выселили всех корейцев. Тогда же и оттуда же, утверждает Д. М. Эдиев в монографии «Демографические потери депортированных народов», были, оказывается, вывезены также немцы, поляки, прибалты и даже русские – так называемые харбинцы. В первой декаде октября 1937 же года в Казахстан из Азербайджана выселены все курды, а в середине 1938 года с Дальнего Востока в Синьцзян удалены китайцы. Но «первой такого рода акцией следует, очевидно, считать выселение в 1935 году из окрестностей Ленинграда в Вологодскую область 30 тысяч финнов-ингерманландцев», – корректирует хронологию доктор исторических наук В. А. Бердинских в монографии «Спецпоселенцы. Политическая ссылка народов Советской России».

Как известно, официальные инстанции и значительная часть населения постсоветских государств и поныне склонны интерпретировать эти меры исключительно как результат преступного своеволия Сталина. Но вот летом 2010 года я познакомился в Бишкеке с американским гражданином Джоном Чжаном, специально приехавшим в СНГ собирать материалы по истории советских корейцев. (К слову, он сделал мне щедрый подарок – скинул в мой компьютер копии десятка бесценных монографий и сборников, что позволило мне значительно углубить мои представления по проблеме и обогатить читаемую вами книгу.) Поведав ему, что интересуюсь темой депортации наших предков с Дальнего Востока в 1937 году, был готов услышать стандартные осуждающие слова о неизбежных следствиях сталинского режима. Вместо этого он неожиданно сказал: «А в Америке во время войны тоже была депортация – японцев». Тому подтверждение я обнаружил в книгах С. Миронина «Сталинский порядок» и Н. Бугая «Л. Берия – И. Сталину. По вашему указанию», а также в свободной энциклопедии Википедия.

Действительно, в феврале 1942 года около 120 тысяч этнических японцев, две трети из которых имели гражданство США, по чрезвычайному указу президента Рузвельта N9066 были – внимание! – без суда вывезены с тихоокеанского побережья в центральные, в основном, пустынные, районы страны и помещены в так называемые лагеря для интернированных, по сути, в концентрационные лагеря – с холодными, не отапливаемыми бараками, сторожевыми вышками, колючей проволокой и вооружённой охраной, причём на Алеутских островах и острове Прибылова «япошек» (выражение куратора программы по интернированию, командующего Западным военным округом США генерал-лейтенанта Джона ДеУитта) отлавливали «поштучно». Поначалу рассматривалось несколько вариантов, в конечном итоге был принят самый жёсткий из них, предложенный полковником Карлом Бендетсеном. Его называют архитектором той акции. Через 40 лет в интервью журналу Washington Post Magazine он откровенничал: «Любой с одной шестнадцатой японской крови подлежал депортации как враг народа. В нацистской Германии, дабы попасть в эту категорию, требовался в два раза больший процент еврейской крови». Каково? После бомбардировки Пёрл-Харбора японской авиацией ранним утром 7 декабря 1941 года в США в соответствии с «законом о враждебных иностранцах» были изданы президентские указы № 2525, 2526 и 2527, которые объявляли врагами всех немцев, итальянцев и японцев. На руках у спецслужб имелся так называемый «Список предварительного задержания», информация из которого использовалась для обнаружения и заключения под стражу людей этих национальностей (хотя Германия или Италия не объявляли войну США ещё до 11 декабря 1942 года). В 1944 году Верховный суд США подтвердил конституционность депортации, обосновав это тем, что «ограничение гражданских прав расовой группы допустимо, если того требует общественная необходимость». Вот так-то. Жить под дамокловым мечом политических приоритетов и становиться жертвой конфликтных ситуаций – удел нацменьшинств? И ни правовой имидж страны, ни её государственный строй тому, как видим, не помеха. Выходит, верно заметил российский экономист, публицист и политик Михаил Делягин: «в окопах не бывает не только атеистов, но и демократов».

Но вернёмся к нашему вопросу.

Осмысливая историю, мы должны отметить, что судьбы корейцев, проживавших и в царской России, и в советской России, и в раннем СССР, практически полностью зависели от государственных отношений с империалистической Японией, а они всегда были сложными и напряжёнными. Это дало знать и в нашем конкретном случае. Как отмечается в предисловии к сборнику «Корейцы в СССР. Материалы советской печати. 1918 – 1937 гг.», «решение о депортации корейцев было связано с изменением военно-политической обстановки на Дальнем Востоке, вызванным началом в июле 1937 года японо-китайской войны и усилением приготовлений в связи с этим к возможному столкновению СССР с Японией». Сомневаться в этом не приходится, так как вскоре, в июле – августе 1938 года, вооружённый конфликт на самом деле произошёл. Это случилось, как известно, неподалёку от границы с Кореей – у озера Хасан.

Однако обратим внимание читателей, что применительно к нашим предкам акция по выселению отличалась и масштабностью, и противоречивостью. Взять хотя бы то, что поначалу, как явствует из приведённых выше постановлений Совнаркома СССР и ЦК ВКП(б), а затем Совнаркома СССР, предписывалось очистить от них только пограничные районы, а месяц с небольшим спустя – уже всю территорию Дальневосточного края. Но парадоксально не только это.

Для партийно-советских и иных исполнительных органов на местах, не говоря уже о простом населении, директива от 21 августа 1937 года была как снег на голову летним днём. И неожиданность столь жёсткой меры, и менявшиеся на ходу планы, и ужасная спешка с погрузкой и отправкой эшелонов (даже вопрос, куда направить очередной состав, нередко решался, когда поезд был уже в пути), и целый ряд постановлений Совнаркома и правительственных учреждений по этому вопросу, очень похожих на лихорадочное латание организационных дыр, и неготовность к приёму спецпереселенцев в местах назначения свидетельствуют не в пользу версии о давно задуманном и тщательно спланированном беззаконии. Наоборот, всё говорит о том, что акция проводилась спонтанно.

Судите сами. Постановление Совнаркома СССР № 1527-349сс «О порядке расчётов с переселяемыми в Казахскую и Узбекскую ССР корейцами» было принято лишь 5 сентября 1937 года, то есть спустя аж две недели после объединённого постановления СНК СССР и ЦК ВКП(б) «О выселении корейского населения пограничных районов Дальневосточного края». Через три дня, 8 сентября, издаётся новое постановление СНК за № 1539-345сс, которым исправляют явное упущение и в дополнение к № 1527-349сс устанавливают порядок расчёта с «забытыми» категориями корейцев – рабочими и служащими учреждений и предприятий. Ещё через три дня, 11 сентября, Совнарком принимает очередное постановление за № 1571-356сс – «О смете расходов по переселению корейцев из ДВК», через две с лишним недели, 28 сентября, за № 1647-377сс – «О выселении корейцев с территории Дальневосточного края», 1 октября за № 1698-378сс – «О позаимствовании из мобзапаса воинских кухонь для формирования корейских эшелонов», 7 октября того же года за № 1772-388 – «О смете расходов по переселению второй очереди корейцев из Дальневосточного края». За 32 дня девять правительственных постановлений по одному и тому же поводу! Почему же заранее всё не продумали, если давно планировали депортацию, ведь можно было обойтись одним–двумя директивными актами? А вот другая информация к размышлению о том же – строка из донесения начальника войск КПВО НКВД ДВК Соколова начальнику УНКВД по ДВК Люшкову: «Подготовительная и массовая разъяснительная работа по предстоящему выселению корейского населения развернулась в районах первой очереди с 1 сентября 1937 года», то есть аж через десять дней. Опять вопрос: почему с таким опозданием?

Но больше всего вызывает недоумение главный аргумент выселения – «В целях пресечения проникновения японского шпионажа в Дальневосточный край». Он означал, что на всех тамошних жителей с характерным разрезом глаз, включая новорожденных, чохом навешивался ярлык пособников разведслужбы заморской страны, населённой людьми с похожим разрезом глаз.

Да, действительно, в царской России компактное проживание корейцев вблизи границы вызывало опасение у некоторых госмужей. Тот же Н. Пржевальский сетовал: «Поселение перешедших к нам корейцев в такой близи от границы есть немалая ошибка… Как ни тяжка была жизнь на родине, но всё-таки с нею связаны для них воспоминания, самые дорогие для каждого человека. Слишком крут был переход к настоящему от прошедшего для того, чтобы они смогли его сразу позабыть и из корейцев сделаться русскими… Близость границы даёт им возможность знать и интересоваться тем, что делается на родине, даже самый вид родных гор, сияющих вдали за берегами Туманги, всё это сильно напоминает им о былом и устраняет возможность всякого активного влияния с нашей стороны». Особенно непримирим был тут приморский военный губернатор П. Унтербергер: «Корейцы, проживающие на нашей территории более 30 лет, выяснили нам непригодность их как колонизационного элемента в тех частях Приморской области, где, как, например, в Южно-Уссурийском крае, нам важно иметь коренное русское население для оплота и противовеса мирному нашествию к нам жёлтой расы и как опору нашего военного и морского могущества на берегах Тихого океана».

Если царская администрация до конца ХIХ века относилась к беженцам из Кореи терпимо, а порой даже благожелательно, то в последующем противодействовала их притоку и оседлости, а тех, кто уже обосновался в России, пыталась заставить уехать назад. Но тщетно. Так, пограничный комиссар князь Трубецкой по поручению своего начальства и в присутствии выборного представителя переселенцев провёл переговоры с корейской пограничной властью о принятии ею репатриантов и оказании им помощи. Заручившись согласием своих «коллег», Трубецкой отправился в деревню Тизинхе и, сообщив о результатах «саммита», потребовал от тамошних жителей непременно вернуться в свою страну. Корейцы, недолго посовещавшись, решительно объявили, что они готовы терпеть какие угодно лишения в России, но назад не поедут, потому что их ожидает там неминуемая смерть.

Конечно, тесное соседство с «японизированной» Кореей не могло не вызывать озабоченности и у советской власти на Дальнем Востоке, особенно в первые её годы. Пролетарский интернационализм – да, классовая солидарность – безусловно, но и фактор «национального родства» нельзя было игнорировать, прежде всего потому, что приграничная территория стала пристанищем огромного числа корейцев с японским гражданством (выше мы отмечали, что после того, как полуостров был колонизирован, жители его автоматически превратились в подданных императора островной страны). Без сомнения, прежде всего к ним относился пункт 5 совместного постановления Совнаркома СССР и ЦК ВКП(б) «О выселении корейского населения пограничных районов Дальневосточного края»: «Не чинить препятствий переселяемым корейцам к выезду, при желании, заграницу, допуская упрощенный порядок перехода границы».

Однако возвращаться на родину под иноземный гнёт, а то и угодить в тюрьму или даже на эшафот абсолютному большинству корейцев-иностранцев, конечно, было не с руки, тем более что значительную их часть составляли политические эмигранты – борцы за освобождение Кореи от ига Японии. Но и гражданами СССР по разным причинам они ещё не стали. По данным переписи 1923 года, только в Уссурийском крае таких было 72 258 человек, тогда как лиц с российскими паспортами насчитывалось в два с лишним раза меньше – 34 559. После принятия в 1924 году Закона о советском гражданстве положение стало выправляться, и к 1937 году, надо полагать, соотношение изменилось в пользу вторых, но всё же корейцев со статусом подданных Японии оставалось ещё огромное число. Иммигранты хотя и являлись в массе своей беженцами от самурайского ига и, следовательно, непримиримыми противниками того режима, всё же де-юре значились гражданами другого государства. Это сильно осложняло отношения Советского Союза с Японией. Ситуацию постоянно использовала противная сторона, чтобы выдвигать различного рода претензии, в том числе и территориальные. Обстановка постоянно балансировала на грани взрывоопасной.