Чтение онлайн

Со временем их общение перестало ограничиваться одной только исповедальней. В присутственные дни отца Михаила Аида Васильевна нарочно оставалась в храме убираться. Она знала, что потом, по окончании и служб и дел, он пригласит ее в трапезную, чтобы поговорить и выпить чаю с сахаром на уголке стола.

Мы сказали уже, кем виделся отец Михаил Аиде Васильевне, но что он сам в ней нашел – этого мы понять не можем. Странно, не правда ли: здоровый мужик, пусть и духовного звания, пьет жидкий чай со старухой и слушает ее басни о каких-то хлебных карточках, об эвакуации и о похоронах Сталина. Кое-кто на нашей улице высказывался потом, что, мол, отец Михаил уже тогда нацелился на Аидину квартиру. Но за такие слова этот кое-кто будет на том свете лизать сковородки.

Мы говорим о чуде, а всякое чудо есть тайна. Когда Аида Васильевна захворала и не могла больше ходить в храм, отец Михаил стал сам ее навещать. Теперь уже он у нее сделался «прихожанином». Он доставал для нее дорогие лекарства и даже нанял за свои деньги медсестру-сиделку. Правда, Аида Васильевна все равно не выздоровела. Незадолго перед тем, как отойти, она призналась отцу Михаилу, что умирает счастливой.

– Почему? – спросил он.

– Потому что есть человек, который закроет мне глаза, – ответила Аида Васильевна.

А потом она скончалась и унесла в могилу свое неведение насчет истинного морального облика ее духовника и друга.

Такая вот история со старушкой. Имеет ли она прямое отношение к дальнейшим действиям отца Михаила – этому доказательств нет. Впрочем, мы и без доказательств знаем, что имеет.

А дальнейшие его действия были следующие. Завершив все обряды, связанные с погребением Аиды Васильевны, отец Михаил сел в последнюю свою недобитую машину и приехал в Посад. Здесь он обнял и расцеловал свое изумленное семейство, а вечером, когда дети легли спать, долго шептался с Вероникой. Они оба тихонько плакали и снова шептались до самого утра, а о чем – не секрет, потому что скоро об этом уже шепталась вся наша улица.

Новая сплетня об отце Михаиле перелетала с участка на участок, и была она интереснее всех старых.

– Ну дела! – удивлялись соседи. – Видать, у батюшки крышу-то совсем снесло.

Что ни говори, а повод ко всеобщему недоумению он подал весомый. И вовсе не тем, что воссоединился с семьей и якобы покончил с пьянством. Многие из нас завязывают периодически, и никого это особенно не удивляет. Но отец Михаил решил отказаться от доходного места, а это был поступок куда посерьезнее. К пьянству всегда можно вернуться, а места такого уж будет не сыскать. Народ решил, что батюшка сбрендил, и других причин его поступка не видел. Ходили, правда, слухи о какой-то московской бабушке, которая померла и отписала отцу Михаилу квартиру, но никто не связывал эти два события вместе.

Между тем прошение о переводе было им подано – безо всяких шуток и куда следует. Желая, как он объяснял, потрудиться во имя Божье и быть поближе к семье, отец Михаил просил перевести его из Москвы в сельский приход – все равно какой, лишь бы недалеко от Посада. Что на это прошение выразило священноначалие, мы дословно не знаем, но думается, обошлось без грубостей, потому что от всякого другого начальства церковное отличается воздержанностью в речах. Вероника говорила только, что отца Михаила настойчиво склоняли остаться, так как в московском храме он был на хорошем счету.

Однако, проявив недюжинную смиреннонастойчивость, батюшка преодолел сопротивление священноначалия. Махнув рукой, оно благословило его на приход – такой самый, как он просил, и даже еще того более. Более потому, что у храма сего прихода целых было только три стены из четырех, а прихожан, кажется, не оставалось вовсе.

С этого момента жизнеописание отца Михаила полагалось бы вести другим, высоким слогом, но мы с Подполковником к нему не приучены. Да и как вы расскажете высоким слогом про кирпич и цемент, про деньги, часто неизвестного происхождения, про чиновников и взятки, надобные за каждый их чих? О беспаспортных полубичах-полурабочих, о кровавых мозолях на белых поповских руках – как об этом красиво расскажешь?.. Впрочем, кажется, у нас получается.

Деревня Короськово, где отец Михаил совершал свой подвиг, принадлежит нашему Посадскому району. Изредка он попадался нам в городе – топоча кирзовыми сбитыми сапогами, батюшка бегал из конторы в контору, как есть, в ватнике, надетом поверх запыленного подрясника. Иногда и мы с Подполковником, невзирая на ропот жен, приезжали к нему в деревню – приезжали даже без бутылки, просто затем, чтобы подсобить. Отец Михаил выходил нам навстречу: борода его с застрявшими стружками развевалась по ветру, загорелый лоб блистал медью, а пахло от него, как от киево-печерского старца Феодосия.

Много ли, мало ли – с момента преображения отца Михаила прошло три года. Недавно мы с Подполковником были в числе прочих приглашены в Короськово на Крестовоздвиженье. Своими глазами увидели мы восстановленный о четырех стенах храм и невесть откуда взявшийся, словно сам собой народившийся, молящийся народ. И присутствовало церковноначалие, и совершались праздничные службы. А когда все закончилось, мы с Подполковником силой усадили отца Михаила в машину и увезли в Посад. Дома мы заставили его отпереть баню, сами истопили ее, и сами собственными руками хорошенько его помыли. Принимали мы что-нибудь при этом или нет – об этом умолчим, чтобы не сбивать впечатления.

И последнее – для любопытствующих. Квартиру отцу Михаилу Аида Васильевна действительно подписала – в этом он сам нам признался. Четвертая стена короськовского храма – это она и есть, бывшая старушкина квартира.

Смерть в Абрамцеве

Пролог

Филипп лежит на приступке под северной стеной Главного дома. По его судорожному похожему на икоту дыханию видно, что он умирает. Сколько продлится агония, трудно сказать, но может быть, раньше Филиппа прибьет отвалившимся от дома карнизом. Или его найдут и пристрелят охранники, нанятые новой музейной администрацией. Такое вполне возможно, потому что со старыми сотрудниками в Абрамцеве нынче не церемонятся.

Вообще-то отстрелить Филиппа обещал каждый очередной директор, но дальше устных угроз прежде дело не заходило. Даже наоборот: под «отстрел» попадали сами директора, а Филипп оставался в Абрамцеве и продолжал нести свою службу, скромную и никем, в сущности, не ценимую. А ведь на эту службу его назначила сама судьба. Филипп единственный из сотрудников родился прямо тут, под верандой аксаковско-мамонтовского мемориального дома. Он и теперь, умирая, лежит в двух шагах от места, где появился на свет.

За всю свою долгую жизнь Филипп ни разу не покидал пределов абрамцевских заповедных земель, но это, конечно, не значит, что он недостаточно пережил на своем веку. Если все же ему случится заглянуть в дуло чоповского пистолета, то будет чему промелькнуть в сознании напоследок…

Рождение

А может быть, он и сейчас о чем-нибудь вспоминает или думает, вот об абрамцевских землях, оставляемых им без присмотра. В свое время даже собаки, что хотьковские городские, что из ближних к Абрамцеву деревень, знали и уважали границу музея-заповедника. Прежде чем пересечь ее, они останавливались и долго нюхали невидимую черту – словно до этого им зачитывали государственное постановление об охраняемой территории.