Чтение онлайн

У неё уже не было сил, слишком много чувств струилось в ней, и они видели, и всё равно не уступали. Знали, что сейчас получат её последнюю вещь, самую-самую. Она была красная и растерянная, и вся блестела, будто сбрызнутая росой. Они аплодировали, и она смеялась. Она была сейчас перед публикой в другом месте. В месте возбуждённом, восторженном, и опасном для неё; потому что когда она выступает с хором, она хорошо защищена со всех сторон от разложения и позора, которые иногда бывают в эту минуту. А в некоторых залах ещё и занавес опускается, скрывая от публики опьянение, которое наступает потом. Здесь занавеса не было. Она стояла среди них, и они бессовестно насыщались чем-то, что было в ней, что она могла ощущать только, когда они так высасывали её. И была в этом такая возбуждающая и питающая сила, что она испугалась, что уже отдала слишком много, и что-то ушло безвозвратно.

И поэтому она спела им на бис маленькую и скромную песню, французскую детскую песенку о пастухе и пастушке, о пастухе, который нашёл в долине маленького козлёнка и возвращает его пастушке с маленьким условием: поцелуй в щёку. Эта песня очистила её, заставила прийти в себя. Она увидела Мико, удалявшегося оттуда лёгким шагом с оттопыренными карманами брюк. Её глаза следили за публикой. Откуда на этот раз придёт крик о помощи. Укол вины в сердце. Как она выдержит это и не признается тут же и немедленно перед всеми. Но у неё есть задание. У неё есть роль. Эти слова она повторяла про себя, когда пела наивную песенку, и только благодаря им сумела быть невинной, милой и пленительной; и только благодаря своему богатому опыту смогла удержаться и не запеть то, что кто-то громко кричал в ней, как ты можешь, ты, со всеми твоими принципами, с твоей требовательностью ко всему миру...

– Неплохо, - хмыкнул Мико, когда она протянула ему пакет так, будто была больна заразной болезнью, - всё же чему-то научилась, только в следующий раз покороче.

Он молча считал. Только губы его двигались.

– Ничего себе, - сказал он ей через зеркало, - ты сегодня сделала сто сорок шекелей. Приходи каждый день.

Она с отвращением отвернулась от него. Боялась, что её вырвет. На сиденье рядом с ним валялся коричневый бумажник, раскрытый. На один миг она увидела там маленькую фотографию – это был снимок того смешливого мальчика из кафе.

Она уже начала сомневаться, что когда-нибудь встретит там Шая. Через неделю после прихода в заброшенную больницу она уже точно понимала, о чём говорила Шели в первый день: она втянулась. Бывало, что она часами даже не думала, почему находится там, ради кого. И о своей прошлой жизни она тоже почти не думала: как канатоходец, которому нельзя смотреть вниз, в пропасть под ногами, она отметала любую мысль о родителях, о людях, которых любила, о хоре, даже об Идане. За эту неделю она проехала тысячи километров по всей стране. Она насчитала девять разных водителей, возивших её, была в Беер-Шеве, и в Цфате, и в Афуле, и в Араде, и в Назарете. Научилась есть во время езды, не испытывая обычных для неё приступов тошноты, и спать каждую удобную минуту, свернувшись, как груда тряпья, на заднем сиденье. Она научилась петь пять, и шесть, и семь раз в день, не срывая голос, и, главное, научилась молчать.

Она, с её болтливостью. Этому её начал учить Мико, отвесив ей две пощёчины. Потом она усвоила, что и ребятам не всё можно говорить, и, как предупреждала Шели, лучше не задавать вопросов; каждый из находящихся там, в общежитии, был так или иначе ранен. Каждый из них избежал какой-нибудь трагедии. И под грубостью и крикливостью этой большой компании тщательно хранились правила поведения, в которых было немало сострадания и благородства. Каждый вопрос о доме, из которого ты пришёл, сбежал или был выгнан, вызывал новые волны боли и бередил раны, которые, может быть, уже начали затягиваться. И каждый вопрос о том, что с тобой будет, куда ты отсюда пойдёшь, что ждёт тебя в жизни – вызывал отчаяние и страх. Она очень быстро ощутила, что прошлое, а также и будущее, здесь "вне пределов досягаемости": общежитие Песаха существовало в измерении постоянного, продолжительного настоящего.

Это ей как раз подходило, она тоже боялась, что каждое лишнее слово её выдаст. Может быть, поэтому её дружба с Шели стала слегка сдержанной. Иногда рано утром или поздно вечером – прежде, чем Шели, как она говорила, "расплющивалась, как помидора, на кровати" – они обменивались несколькими словами, впечатлениями от прошедшего дня, чувствуя, что обеим очень хочется сказать больше, поговорить по-настоящему, и сами себя останавливали, понимая: они так же, как и все, кто сюда пришёл, испытали на себе предательство со стороны самых близких им людей, и они тоже усвоили урок: бывают ситуации, когда ни на кого нельзя по-настоящему надеяться. Как сказал кто-то? Каждый сам за себя.

В такие минуты они обменивались выразительными взглядами, полными боли: и ты, и я – одинокие партизанки, пытающиеся выжить на вражеской территории и боящиеся открыть свою тайну чужому. И каждый человек – чужой. Даже такой милый, как ты, Тамар, как ты, Шели. Прошу прощенья. Даже я. Очень жаль. Может, когда-нибудь. Хорошо бы. В другой жизни, в другом воплощении...

Не все были одиноки, как она. Она заметила, что там были друзья, пары; были даже три "семейные комнаты", были группы маленькие и побольше. Возле столовой была комната, служившая подобием клуба, в которой парни и девушки играли в пинг-понг и нарды, а Песах пожертвовал улучшенный кофейный автомат и пообещал вскоре привезти компьютер, такой, на котором можно даже писать музыку. Она слышала, что по ночам иногда устраиваются вечеринки в комнатах, и знала, что люди вместе курят и вместе играют; со своей обычной позиции стороннего наблюдателя она видела, с какой радостью они встречаются друг с другом вечером в столовой. Сближение, объятие, руки, обнимающие спину, похлопывание, ещё одно, эй, брат, как дела, классно. И на мгновения, в её одиночестве там, даже это могло вызвать в ней зависть.

Но то, для чего она пришла сюда, оставалось далёким и недостижимым, как и в первый день.

Когда ещё жила дома и только планировала это дело, она была уверена, что будет действовать здесь, не переставая - думать, разгадывать, увязывать факты. Но как только она поселилась в общежитии, её мозг стал медленным, тяжёлым и невидящим. Таким невидящим, что иногда её охватывал страх, что она останется здесь навсегда, втянутая в магический круг выступлений и сна, и постепенно совсем забудет, для чего пришла сюда.

Она должна была силой пробуждать себя от этого отчаянного, завораживающего колдовства. Постепенно и старательно собирала она фрагменты мозаики: там были артисты, двадцать парней и девушек, или тридцать, или пятьдесят. Невозможно было узнать. Они приходили и уходили, пропадали надолго и неожиданно появлялись снова. Иногда она чувствовала себя там, как на шумном вокзале или как в лагере беженцев. Она не знала, попали ли все остальные в общежитие тем же путём, что и она. Из того, что уловила, она поняла, что они слышали так же, как и она, разговоры об этом месте и очень хотели, чтобы "охотники за талантами" Песаха обнаружили их; к её удивлению выяснилось, что в разных местах, во всех концах страны, ходят слухи об этом единственном в своём роде общежитии, и что у него есть какой-то романтический ореол необычности и артистизма. Люди из Тверии, из Эйлата, из Гуш Эциона, из Кфар Гильади, даже из Тайбы и Назарета, все слышали, что есть такое место, что если тебя в него примут, ты будешь выступать на улицах сотни раз по всей стране, набираться опыта и уверенности, и выйдешь более искушённым мастером сцены, чем после четырёх лет в каком-нибудь прилизанном театральном училище. Никто из них никогда не говорил вслух о Мико и его друзьях и об их работе; артисты жили вместе с преступниками, проводили с ними долгие часы каждый день, ели и ездили с ними, выступали рядом с ними и как будто ничего не видели, не слышали и не говорили о том, что там в действительности происходило. Тамар чувствовала, как это происходит и с ней тоже, как она приучает себя быть "тремя обезьянами". Однажды ночью, возвращаясь с выступления в Нес-Ционе, она лежала голодная, свернувшись на заднем сиденье, и думала, что начинает понимать, как люди десятилетиями привыкают жить под властью диктатуры и угнетения, отключаясь от происходящего вокруг, потому что, если поймут своё действительное положение и честно скажут себе, чему они содействуют, им придётся умереть со стыда.

Будучи не в силах вынести действия Мико и его друзей, она видела только артистов. Там были мимы, фокусники, скрипачи и флейтисты. Была одна виолончелистка – девушка с печальным лицом, в очках и тонкой красной шляпке с загнутыми полями, которую никогда не снимала; Тамар удивлялась, как можно убежать из дому с виолончелью. Был русский парень, который ездил на высоком одноколёсном велосипеде, Тамар вспомнила, что он выступал рядом с ней на бульваре до того, как она попала сюда. Были два брата из Назарета, которые поражали своими трюками на ходулях, и парень-эфиоп, который замечательно рисовал на асфальте чёрных ангелов и золотых единорогов. Парень из Америки, утративший веру ешиботник, рисовал углём стилизованные жестокие карикатуры людей на улицах, и в общежитии тоже рисовал всех без перерыва, и все уже привыкли к нервным движениям его карандаша; рыжий религиозный парень из Гуш-Эциона, растерянный, с мутным взглядом умел глотать огонь и плевать огнём; были две девушки из Беер-Шевы, похожие, как сёстры, или даже близнецы. Они читали мысли, по крайней мере, так они говорили, и Тамар старалась держаться от них подальше. Было не менее десятка жонглёров, которые подбрасывали и ловили шары, палки, кегли, яблоки, факелы и ножи; один высокий парень с лживыми глазами придумал своё особенное искусство. Он подражал прохожим на улице - имитировал движения и походку: шёл за ними почти вплотную, когда они пересекали круг его представления, и, незаметно для них, копировал их под хохот зрителей; однажды вечером за ужином Тамар заметила напротив себя девушку, которую видела однажды на "Площади Кошек", ту, что жонглировала двумя горящими верёвками. Ещё была "резиновая девушка" с недобрым лицом из киббуца на севере, которая однажды в пятницу после ужина поразила её тем, что уложила своё длинное тело в ящик из-под кока-колы. Очень молодой парень, почти мальчик, немного похожий на Эфи из "Где Эфи?", владел искусством мыльных пузырей всех форм и размеров; один бледнолицый иерусалимец с чёрными жирными волосами называл себя "поэтом улицы"; в считанные секунды рифмовал слова по заказу для того, кто платил. Были ещё певцы и певицы такие, как она, с одной из них она перекинулась парой слов во время поездки в Ашкелон и обнаружила, что они даже поют одни и те же песни (те, что на иврите). Были исполнители "рэпа", игравшие на пустых жестянках из-под краски, и один, который играл на пиле, и другой, который исполнял целые произведения на бокалах для вина, с помощью трения пальцами о края бокала. Было не меньше пяти гитаристов, как Шай, но из того, что она слышала иногда, проходя мимо комнат, никто из них не играл так, как он. Бывало, что кто-то упоминал его имя, с уважением, но и с оттенком печали, как бы говоря о человеке, которого уже нет.

Но самого Шая она там не видела.

Проснувшись однажды ночью, она услышала голоса и крики. Минуту лежала, не понимая. Думала, что она у себя дома. Пыталась привязать тени к знакомым вещам. Крики усилились. Она забеспокоилась. Посмотрела на часы: половина третьего. Вдруг вспомнила, где она. Вскочила на ноги. Подбежала к окну. Внизу стояла машина, и трое мужчин пытались вытащить из неё кого-то, кто не хотел выходить. Он цеплялся руками за дверь. Они тянули его и били по рукам. Один из них был Мико, и ещё она узнала Шишко, похожего на Элвиса. Она прижалась лбом к окну, пытаясь разглядеть каждую деталь, но мужчины окружили машину и заслоняли собой происходящее. Они тихо ругались и то и дело наносили кулаками удары внутрь через окно, очевидно стараясь оглушить того, кто в машине. Тамар тихо вскрикнула и, сама того не замечая, закусила кулак до крови. Потом из здания выбежал Песах. Бросил обеспокоенный взгляд вверх, на окна. Вернулся в здание и погасил лампу над входом. Теперь стало труднее различать, что там творится. Песах подошёл к машине, остановился на мгновение возле открытой двери, уперся лбом в крышу, и Тамар надеялась, что он разговаривает с тем, внутри, пробуя убедить его выйти по-хорошему. Но тут, медленно, почти лениво, его локоть отошёл назад, и большая рука нанесла внутрь один удар. Сразу наступила тишина. Тамар дрожала, стоя у окна. Один из мужчин вытащил из машины что-то, напоминающее свёрнутый ковёр. Легко взвалил его на спину и вошёл с ним внутрь. На одно мгновение, когда он стоял у входа в здание, Тамар увидела кисти рук того, кто лежал у него на спине. Она знала только одного человека с такими длинными пальцами.