Чтение онлайн

Вскоре передача кончилась, на экране появился большой синий циферблат, а после того как секундная стрелка добралась до вертикального положения, на экране возникла студия местных новостей. Диктор, как по-моему и все остальное население страны, был в военной форме, его лицо было сурово и не выражало никаких чувств, кроме чувства собственного достоинства. Говорил он очень медленно, как и положено диктору в тоталитарной стране (новости не должны быть ни полезными, ни интересными, ни объективными, они должны быть идеологически верными.)

Диктор говорил и говорил, а на экране мелькали отснятые очень плохой камерой сюжеты. Сначала показали какой-то парад, на котором люди с огромными портретами шагали стройными рядами по кривой улице города. Не знаю, как у остальных телезрителей, а у меня это жалкое зрелище никакого восторга не вызвало. Потом на экране появился график, который, судя по схематично изображающему полевые работы фону, изображал планируемое развитие сельского хозяйства страны на ближайшие пятнадцать лет.

Я уже собрался выключить телевизор, как интонации диктора сменились с заученно восторженных на предельно металлические. Холи вошла в комнату и присела рядом. На экране появились два портрета: мой и Холи. Я попросил Холи перевести.

– Нас разыскивают за попытку диверсии. Мы угнали машину полиции с секретными документами. Говорят, мы особо опасны и вооружены, но так как документы имеют государственное значение, то тебя надо взять живым.

– Меня? Что это значит.

– Это значит, что мне не надо спасать мир, а вдвоём они считают нас слишком опасными.

Я молчал, мне почему-то стало стыдно, что моей жизни, в отличие от жизни Холи, ничего не угрожает. Я выключил телевизор и пошёл на кухню. Холи подогрела капусту и смешала её с тушёнкой, это, конечно, не было кулинарным изыском, но зато не было похоже ни на что из того, что мне приходилось есть в последнее время. Мы сели за стол, я налил в тонкие стеклянные стаканы пиво, которое Холи принесла из машины, и мы приступили к еде. Я чувствовал себя виноватым перед Холи, хотя моей вины, в том, что она рисковала больше меня, не было. Холи, наверно, заметила, что я не расположен к разговору, так как всё время, пока мы ели, упорно делала вид, что я не существую.

Но меня раздражало не только необоснованное чувство вины. Я внезапно осознал, что не могу ничего изменить. Против меня было государство, со всей своей полицией, патриотически настроенными аборигенами и сводом чётких правил, которые оно решило повернуть против меня. Наверное, я должен был гордиться, что меня оценивают так высоко, что решили бороться со мной централизованно, но если бы я оказался один на один с Шаном, то эта битва была бы намного более престижной. А так, Шан не придумал ничего лучше, чем посмеяться надо мной, он просто не захотел пачкать об меня руки. Он просто играет со мной в кошки-мышки, сам при этом ничем не рискуя. Я представил, как Шан сидит перед телевизором во дворце, потирает руки и ехидно улыбается. Картина получилась настолько реалистичной, что я невольно засмеялся.

Смех получился несколько истеричным, Холи посмотрела на меня, на её лице наметилась улыбка, но заметив, что я уже не смеюсь, она снова стала серьёзной. Увидев это, я понял, что она не думает о себе, а пытается сделать всё для того, чтобы мне стало хоть чуть-чуть легче. Я отодвинул тарелку и встал. Меня охватило чувство жалости, жалости к себе, к Холи, и я поспешил выйти из комнаты, доставая на ходу сигареты, пытаясь оправдать свои действия.

Я вышел на улицу, вытащил сигарету из пачки, прикурил и долго стоял, рассматривая лес перед собой. Мои руки тряслись, мне казалось, что в воздухе разлита предопределённость, в тот момент я был уверен, что нам не уйти. Наверное, это состояние наступило из-за того, что я не сопротивлялся депрессии, так как слишком устал, хотя потом я расценил его как предчувствие.

Когда я докурил сигарету, я несколько успокоился, хотя всё равно не чувствовал себя готовым к возвращению в дом. Я пошёл к машине, и стал копаться в бардачке. Там оказалась рация и карта. И то и другое было достаточно полезным, я захватил всё с собой, и направился к дому.

Когда я вернулся, Холи уже вытирала посуду. Она улыбнулась мне своей беззаботной улыбкой, из-за которой на меня снова нахлынула волна депрессии. Я подошёл к ней и поцеловал её в губы. Она прильнула ко мне и взяла меня за руку. Я обхватил её тёплые пальцы своими, и мне снова стало легко и спокойно.

Я проснулся незадолго до рассвета и вышел из дома, захватив с собой сигареты. Небо на востоке уже начинало светлеть, но по ощущениям всё ещё была ночь. Дым сигареты поднимался вертикально вверх, а вокруг царила такая тишина, что единственными звуками, наполнявшими пространство, были моё дыхание и биение сердца. Сигарета закончилась, я бросил её на траву и она зашипела в росе. У меня появилось странное ощущение, словно эта тишина скрывает под собой надвигающуюся угрозу. Это ощущение было вызвано тишиной, а так как тишина оставалась полной, то чувство тревоги стало неограниченно нарастать, и буквально за минуту я перешёл из полного спокойствия в состояние паники. Мне стало казаться, что из леса вот-вот начнут выходить те, кто за мной гонится: полицейские с автоматами наперевес и монахи с жёлтыми светящимися глазами. Совершенно не контролируя себя, я влетел в дом, громко захлопнув за собой дверь. Грохот закрывающейся двери немного привёл меня в себя. На столе около телевизора я заметил полицейскую рацию, которую принес из машины, и включил её, из динамика были слышны лишь помехи. Этот шум успокоил меня окончательно, я выключил рацию и лёг.

Пролежав на кровати около тридцати минут, я понял, что в следующий раз засну не раньше вечера, а, следовательно, надо придумывать себе занятие. Сначала я принёс ведро воды, налил её в кастрюлю и добавил туда содержимое нескольких консервных банок. Это мой личный рецепт - класть в суп всё, что есть под рукой. Главным правилом при приготовлении этого супа: не задумываться ни при каких обстоятельствах. Потому что если задуматься, можно всё испортить, переведя при этом продукты, а так как обычно в это блюдо клалось всё, что на данный момент было доступно, то малейшая ошибка иногда была чревата голодной смертью.

Включив плитку и убедившись, что она начинает нагреваться, я снова вышел на улицу с рацией, убедился, что в эфире всё ещё тишина, и так как делать было больше нечего, пошёл исследовать посёлок. Я подошёл к колонке, от неё к сараю с генератором тянулся толстый резиновый шланг. Я пошёл вдоль шланга и он привёл меня к электрическому двигателю, провода от которого шли к генератору. Резиновая труба соединяла двигатель с громадным хромированным баком, установленным на крыше сарая. От бака, в свою очередь, отходил провод с регулятором, шкала на котором говорила о том, что этот бак по совместительству являлся ещё и водонагревателем. С другой стороны от бака отходила витая металлическая труба, которая скрывалась в будке, чем-то напоминающей биотуалет, такие обычно устанавливают неподалёку от мест проведения пивных праздников и крупных спортивных мероприятий. Я открыл пластмассовую дверь и понял, что это не туалет, а душ.

Я включил двигатель, поставил терморегулятор на 40 градусов Цельсия. Двигатель автоматически отключился через пять минут, а ещё через пять со стороны бака зазвучал назойливый писк. Я встал рядом с кабинкой душа и, не заходя вовнутрь повернул кран. С потолка полилась чистая и тёплая вода, я сбросил одежду и залез под душ. Стены кабинки были полупрозрачными, они пропускали свет, но увидеть через них, что происходило снаружи, было невозможно. Когда я снимал рубашку, рация выпала из кармана и, ударившись о землю, включилась. Я не расслышал этого, когда раздевался, из-за шума воды, но когда вышел из душа, шипение вышло на первый план. Я услышал, что рация работает, и приподнял её с земли, собираясь выключить, но в этот момент мне послышалось, сквозь помехи пробился обрывок фразы. Мгновенно ко мне вернулось утреннее ощущение. Я надел джинсы и, схватив остальную одежду в охапку, побежал к дому.

Холи уже встала и, когда я вбежал, с удивлением рассматривала содержимое стоящей на плите кастрюли. Увидев меня, она сразу же поняла, что что-то произошло. Я сел к столу, поставил рацию перед собой и стал напряжённо вслушиваться в помехи. Холи села рядом, но смотрела она не на рацию, а на меня. Мне кажется, что в тот момент она была уверена в том, что всё мне только почудилось, и хотела, чтобы я сам в этом убедился.

Я и сам мечтал ничего не услышать, но вскоре помехи изменили громкость и в динамике прозвучала фраза на непонятном мне языке. Холи вздрогнула и перевела: