Чтение онлайн

Я словно очнулся, глянул — а Петиного квартета и в помине-то уже нет.

Теперь выступали другие ансамбли. И баянисты, и виолончелисты, и скрипачи. И даже четыре арфы.

Потом на сцену вышла Лена Мухина. Эх, до чего все-таки хорошо играет наша Муха! Это не только мое мнение: Лену, единственную исполнительницу из первого отделения, дважды вызывали на «бис». А третий раз она прямо направилась к роялю и просто, словно дома, уселась за инструмент и сыграла замечательный ноктюрн Шопена.

Первое отделение подходило к концу.

Все сидели и ждали — кто закончит его? Кого, как говорится, приберегли «на закуску»? Ведь известно, что последний номер — всегда что-нибудь наиболее яркое и необыкновенное.

И «на закуску» подали Кузю-барабанщика с ксилофоном.

По-моему, это было сделано правильно. Кузя играл здорово — ничего не скажешь, ну, просто замечательно!

Когда Кузины палочки перестали мелькать над ксилофоном, я долго с удовольствием аплодировал. При этом я стоял почти спиной к исполнителю, зато мне хорошо был виден генерал, ради которого я и старался.

А моя мама дважды поворачивала меня на девяносто градусов, но я упрямо возвращался к прежней позиции.

Потом объявили двадцатиминутный антракт, и зал пришел в движение.

Мимо нас солидно прошагал Уточкин. Он хлопнул меня по плечу и воскликнул, обращаясь скорее к окружающим:

— Видали? Самодеятельность — великая сила! А вы что думали, я им зря контрабас подарил? Французской работы!

Дядя Степа, который всюду следовал по пятам за самодовольным комендантом, скромно молчал. Он лишь с гордостью крутанул правой рукой левый огненно-рыжий ус и незаметно подмигнул мне. Было видно, что и он невероятно горд, что его звери-кролики не подкачали.

А папа еще раз критически оглядел меня. Поправил пионерский галстук, воротничок рубашки, ремешок на брюках. А мама дала несколько советов:

— Очки не снимай — потеряешь. Носовой платок в правом кармане. И не забудь, пожалуйста, захватить с собой на сцену фагот.

Украдкой, как бы случайно, она погладила меня по щеке и наконец разрешила мне уйти. И я побежал в артистическую, где уже собрались все наши оркестранты.

Геннадий Максимилианович увел нас на большую площадку, которая находилась этажом выше артистической. Все время, пока шло второе отделение, Геннадий Максимилианович проверял строй оркестра. В напряженной тишине то и дело слышалось протяжное «ля-а-а» духового камертона: по нему настраивался каждый инструмент в отдельности.

Кто-то прибежал и крикнул:

— Оркестру приготовиться на выход! Мы спустились вниз.

Геннадий Максимилианович проводил на сцену всех до единого и каждому сказал то, что следует. На меня он обратил особое внимание и посоветовал:

— Не сиди с отсутствующим видом, Федя, и не считай ворон. Вступай легко, мягко, непринужденно…

В углу артистической в красном старинном кресле молча сидел Трофим Трофимыч с чемоданчиком на кожаной тесемочке. Он успел уже поработать: натянул несколько оборвавшихся струн, заменил три сломавшихся колка у двух скрипок и виолончели, поставил новую трость на мундштук кларнета, исправил запавший клапан флейты.

И лишь когда Геннадий Максимилианович отправил на сцену последнего оркестранта, Трофим Трофимыч покинул свой угол. За ним ушел в зал и Геннадий Максимилианович.

Женька появился сразу, как только объявили программу выступления нашего оркестра. Ловко пробираясь по лабиринту пультов, он прошел к своему месту. Поднявшись на дирижерскую подставку, поклонился публике и повернулся лицом к оркестру.

Мы замерли. Сейчас оркестр был словно натянутая струна. Прикоснись — и она зазвучит. И Женька на самом деле будто ударил дирижерской палочкой по невидимым струнам.

Мы сыграли симфонию с таким увлечением, как никогда. Слушатели аплодировали и кричали «браво!». Совсем как тогда, осенью, в Кремлевском театре. А скрипачи, виолончелисты и контрабасисты постукивали смычками по корпусу своих инструментов. Теперь я знал, что это означает — так оркестранты аплодируют своему дирижеру и благодарят публику за внимание.

А наш дирижер, убежав, долго не появлялся, хотя слушатели настойчиво требовали его выхода. Краем глаза я видел, как Лена Мухина и еще кто-то пытались вытолкнуть Женьку на сцену, а он вцепился руками в косяк двери — и ни в какую.

Наконец появился Геннадий Максимилианович, что-то сказал Женьке, и тот, под дружный взрыв аплодисментов, вышел на край сцены и поклонился.

Концерт был окончен, о чем со сцены объявил ведущий. Но его никто не услышал, потому что оркестранты уже покинули свои места и попрыгали прямо со сцены в зал. А слушатели устремились им навстречу и стали обнимать своих ненаглядных детей, словно не видели их вечность.

Когда мы были уже на улице — я, Женька, Васька, Костя, Петя, Лена, Сережка и, конечно, Гриша, — Женька сказал:

— Ребята, а завтра у меня день рождения, приходите все!

И тут я увидел в сторонке Кузю-барабанщика. Он смотрел на нас, но подойти не решался. Я отозвал Женьку в сторонку:

— У меня к тебе огромная просьба — только ни о чем сейчас не расспрашивай. Я тебе все потом объясню, договорились?

— Валяй, обещаю.

— Пригласи Кузю.

— Да ты что?!

— Женька, ты же обещал!

— Ладно… Но ты все-таки, Федя, чокнутый!

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Теперь мы с мамой часто говорим о музыке. А еще чаще играем вместе.

Музыка для этой цели выбирается попроще и полегче, потому что мы еще не очень-то владеем инструментами.

Когда проходит первая репетиция нашего дуэта, папа удаляется на кухню и терпеливо сидит там, пока не смолкают звуки. Но зато потом, когда мы сыграемся, папа слушает нас и даже улыбается.

А однажды мама повела меня в Дом ученых. На концерт.

Мама оставила меня в зале и исчезла.

Потом я ее увидел в оркестре. Она помахала мне кларнетом и подмигнула.

Я знал, что у мамы очень короткая партия — не больше четырех строчек. Впрочем, об этом знал не только я, но и весь наш дом от первого до десятого этажа: мама очень старательно разучивала свою партию.

Я пересел поближе и еще раз убедился в том, что оркестр на самом деле состоит из ученых.

В том, что они ученые, я не сомневался. Особенно насчет одного из них. У него была огромная седая борода.

Бородач оказался концертмейстером оркестра — так называют самого первого скрипача, который сидит по левую руку дирижера.

У нас в оркестре место концертмейстера занимает Петя Люлькин.

Правда, оркестром Дома ученых руководил не какой-нибудь мальчишка, а солидный дядя. Он медленно пробирался к дирижерской подставке. Белая манишка, черный фрак и походка вперевалочку делали его похожим на пингвина.