Чтение онлайн

Главный сорокалетний результат мировой революции, зачинщиками которой оказались щенки Нантерра, — и з м е л ь ч а н и е: политическое, культурное, личностное. Почвы нет. Гению некуда пускать корни, неоткуда набираться соков. Вместо почвы тонкий слой культурного глинозема. Не будет уже (в нашей цивилизации XXI века, по крайней мере) ни великого мыслителя, ни поэта, ни художника. Останутся только виртуозные музыкальные исполнители музыки тех существ, которые населяли землю издревле и до “68-го года”.

Это поразительно, удивительно, что под коммунистами и в эмиграции мне ни разу даже не пришло в голову, что в случае смены режима сначала понабежит, а потом вылупится, подрастет и расправит крылышки такая шушера, что русская культура окончательно пойдет на ущерб. А остальные, еще понимающие и помнящие, что такое культурное служение, начнут коллаборировать с этой данностью, а то и заплетающимися ногами поспешать за происходящим. Хорошо, что мне удается последние годы прожить в Европе: во-первых, с птичьего полета поглядеть на отечественных носорогов. А во-вторых, “пересечь” и здешние культурные каракумы.

Только в результате личных общений 90-х годов я понял феномен коллаборантства как такового (например, коллаборантства русской интеллигенции, линявшей — в советскую в 20 — 30-е годы). На моих глазах в самые сжатые сроки менялись люди — даже внешне; менялись их приоритеты, вкусы и убеждения.

19 июня, четверг.

С Еленой Тахо-Годи в Амьене. Сидели под ресторанным тентом и сначала сквозь слабый, а потом припустивший дождь бросали хлеб подплывшему лебедю.

— Он такой царственный и красивый, что сам должен был бы нас кормить, а не мы его, — заметил я.

Собор; фрагмент черепа Иоанна Предтечи.

Потом — в Auvers-sur-Oise на могиле Винсента и Тео Ван-Гогов. Дождь уже совсем слабый — и при солнце блестели вместо надгробий листья — здешней жимолости? вьюна?

Замечательная фраза в письме Вс. Иванова — Горькому (1927 г.):

“Внутренняя насыщенность моя такова, что я даже не имею друзей”

(Н. М., 2008, № 3).

20 июня, 9 утра.

Приснилось: затруханный, но опрятный мужичок катит тачку и красиво насвистывает романс из “Любовников Марии” (Анд. Кончаловского). А я удивляюсь: какая культура. Очень эту песню люблю.

22 июня, 23 часа, воскресенье.

Сейчас вернулись из Нормандии. Вчера вечером в Этрета; возвращались уже в половине второго ночи. Яркая луна за ребристо-протяженными фактурными облаками.

Ла-Манш с его приливами и отливами — Солярис, по своим законам планомерно живущий сознательный организм.

В третий раз за четверть века читаю письма Леонтьева — Розанову (OPI, London, 1981). Впервые брал еще, кажется, у Димы Борисова. Потом перечитал в эмиграции. Сейчас книга стала редкостью, и имковский продавец Алик нашел мне ее за 50 евро. Любимая моя книга (несмотря на антимонашеские розановские штучки). Как про себя читаю: “…что значит для писателя, и урожденного, с призванием, — почти не быть даже и читаемым!”

И еще Розанов не прав в своих комментариях: жажда влияния, жажда отклика — вовсе не есть жажда успеха (тщеславие); а Розанов все время путает тут божий дар с яичницей: “Леонтьев, во-первых, имел право на огромное влияние и, вероятно, первые годы, не сомневаясь, ждал его, а потом с каждым годом всё мучительнее желал — и тоже ждал. Может быть, в истории литературы это было единственное по напряженности ожидание успеха”. Можно подумать, что “ожидание успеха” у Леонтьева — суть жажда славы. Убежден, не она руководила Леонтьевым. Он — очень по-русски — хотел влияния ради служения: обществу и России.

А вот это очень хорошо: “Но человеческое достоинство мы должны оценивать не по судьбе, а по залогам души”.

23 июня.

Терпеть не могу новодельные витражи (особенно в соседстве со старыми; например, Амьен). Издали сразу и не поймешь: красное, синее, все блестит — не отличить. Но подойдя и вглядевшись, гигантскую видишь разницу: и красный, и синий неблагородных, ядовитых оттенков, фигурки механистичные, топорные, без духовности. Насколько честней и деликатней просто затягивать утраты тонированным — без претензий — стеклом! Конечно, эффект “сплошных” витражей уходит, зато никакой подделки.

Почему-то именно у евразийцев (даже и у культурных) особенно дурной вкус. То, что воздвиг Лев Гумилев на ахматовской могиле, — верное тому подтверждение. Или вот это: “Место Трубецкого в истории евразийского движения центрально. Когда это течение утвердится в качестве доминирующей идеологии Российской Государственности (а это обязательно рано или поздно произойдет), первым, кому воздвигнут памятник, будет именно он — князь Николай Сергеевич Трубецкой. Главный монумент на грядущей, утопающей в роскошной листве и залитой чистейшими струями серебряных фонтанов, великой „площади Евразии”, как непременно назовут центральную площадь возрожденной России”. Бр-р-р. Стиль изложения, достойный “проекта” — А. Дугин о Трубецком. (Трубецкой Н. “Наследие Чингисхана”, М., 1999. Составители А. Дугин, Д. Тараторин.) Какой-то Фердыщенко в минуту своих мечтаний.

Париж деградирует в убыстряющемся темпе: в начале года закрылась лучшая булочная в округе (на углу бульвара Курсель) — с настоящей чугунной печью и нерядовым сложным ассортиментом. (Я ходил туда в 7.30 утра за свежим багетом.) Месяц назад — кафе рядом на маленькой place de Dublin справа, старое, проверенное, довоенное, видно, еще кафе с официантами “по призванию”. Там открывается какой-то ресторанчик “быстрого питания” с зеленовато-салатовым современным дизайном.

Наконец, сегодня узнали, что наш мясник с седыми баками и свежим румянцем (мы всегда удивлялись, как он внешне напоминает Андрея Битова, ежели б тот не так много выпивал) сообщил, что продал свою лавку (которой 30 лет владел по наследству) и уезжает в Ля-Рошель. Оно конечно: уж если куда уезжать из Парижа — так в Вандею, тем более такому настоящему французу, как он. “А все-таки жаль…” И сколько, сколько в Париже с декабря 1982 года, когда я тут оказался впервые, позакрывалось, изуродовано, упрощено…

(А официанты “по призванию” из кафе закрытого — рассеялись по окрестным барам попроще. И прячут от меня глаза, словно стесняются.)

Прохожу мимо, кошусь на плебейский жизнерадостный пластик, и обливается кровью сердце. А что же чувствуют старожилы? Неужели им наплевать? Частная собственность и права человека. И никому не приходит в голову беречь и охранять традиционный благородный Париж. А между тем как это логично: запрет на дизайнерское перепрофилирование традиционных интерьеров, которые суть национальное культурное достояние.

Какие разнонаправленные взгляды в окно:

Извне (Бродский):

Но даже луна не узнает, какие у нас дела,

заглядывая в окно, будто в конец задачника.

И изнутри — вовне (Лиснянская; ей сегодня 80!):

И тычу пальцем указательным

В окно, как в мутную задачу.

“Задачник”, “задача” — какое милое совпадение (вряд ли Инна помнит и знает это позднее стихотворение Бродского).

Оптика в моих стихах не расфокусирована, не “один к одному”, а на единицу-две четче.