Чтение онлайн

– Глупая ты, девочка моя! – грустно сказал Баринов. – Если бы я мог что-то изменить... Ты все понимаешь. И именно за это я тебя люблю.

Потом были целых две недели бездонного счастья на берегу удивительного моря. Баринов привез Соню в крошечный домик далеко за городом. Хозяйка дома даже не заглядывала на их половину. Только поутру они находили на столике во дворе то миску переспелых, почти черных черешен, то глубокую тарелку толстобоких слив, сизых, со следами утреннего росного тумана на спинках.

Море по ночам подступало прямо под окна дома, и Баринов соблазнял сонную Соню на ночное купание голышом. Он выпрыгивал в распахнутый квадрат окна, пробегал несколько метров по мелководью и звал ее: «Прыгай!»

Она входила в море, как Афродита, и Баринов любовался ею. В лунном свете казалось, будто по лунной дорожке идет ожившая античная скульптура. Соня медленно входила в теплую воду, а потом ложилась на лунные блики и плыла туда, где ждал ее он. Баринов поднимал Соню на руки. В воде она была совершенно невесомой. Она оплетала его шею руками, и он целовал ее соленые губы. Он нес ее на песчаную отмель, где она теряла голову от его соленых губ и умирала от бесконечного желания...

А потом он относил ее, совершенно обессилевшую, как большую тряпичную куклу, в их крошечный домик, укладывал в постель. Она слабо сопротивлялась, пыталась добрести до душа, но передумывала и засыпала соленая, с мокрой гривой перепутанных волос.

Соня смеялась:

– Ну вот, купила купальник, о котором давно мечтала, а тут его и показать некому. Ладно, зрителей нет, так даже ты меня в нем не видел, мой адмирал!

«Мой адмирал!» – так она стала называть его именно там, на море. Баринов придуривался, как мальчишка, смешно козырял ей и выпадал прямо из окна в море с воплем: «Адмирал идет ко дну!»

Он боялся себе самому признаться, что это самое счастливое в его жизни время. И хорошо понимал, что запастись этим счастьем на всю оставшуюся жизнь невозможно. Правда, и отнять его у него не мог никто. Это чемодан или кошелек можно отнять или украсть. А ощущение счастья – это тот бесценный багаж, который нести не тяжело, он всегда с тобой.

А еще он почему-то чувствовал, что это последние беззаботные и счастливые мгновения с Соней в его жизни.

* * *

В предчувствиях он не ошибся. Гром грянул, едва он перешагнул порог дома.

Тамара Викентьевна встретила его сурово. «Все знает», – догадался Баринов. Стало быть, произошел какой-то сбой, кто-то случайно болтанул. Или жена проявила изобретательность, вытянула из кого-то кончик ниточки и сколько смогла – столько и размотала.

Разговор был недолгий.

– О твоих путешествиях налево я догадываюсь давно, – начала разговор супруга. – Не пытайся наврать мне, что ты из командировки. Да, из Севастополя, но твоя «командировка» на твоей роже написана.

В гневе Тамара Викентьевна забывала о своем почти царском происхождении и слов не выбирала.

– Я сквозь пальцы смотрела на загулы, но теперь ставлю на этом точку. Я хвост давно прижала. Теперь твоя очередь. Сильно предупреждать не буду, но ты знаешь, как легко я могу испортить тебе карьеру и биографию. Я бы все-таки хотела, чтобы дети росли в полной семье. И не в простой семье, а в семье, созданной специально для счастья и благополучия.

Саня Баринов хорошо понимал, о чем говорит Тамара. Один ее звонок, даже звоночек, – и ему, Баринову, придется положить на стол, покрытый красной скатертью, партбилет, а вместе с этим поставить жирный крест на карьере.

Мысль о разводе ему даже не приходила в голову. И то, что брезжило у него в голове по весне, когда родился сын, были всего лишь мечты, реализация которых оказалась невозможной. Он до мозга костей был моряком, и не просто моряком, а подводником. И кем-то другим себя представить не мог: все мужчины рода были военными моряками. А отец – адмирал. Это обязывало.

Баринов супруге на ее пламенную речь ответил коротко:

– Я рад, что ты хвост прижала.

Они оба поняли, о чем речь. Все вопросы были сняты с повестки дня.

Главный вопрос и в самом деле был закрыт. Отпуск у Баринова был длинным, а у Сони закончился через две недели после их возвращения из Крыма.

В Ленинграде они не встречались, лишь изредка он звонил из будки телефона-автомата. Соня по голосу слышала, что он опечален, но выспрашивать, в душу лезть было не в ее правилах. Да, собственно, ей и так все было понятно.

Через две недели Сонечку опять всем колхозом проводили в Мурманск, а в сентябре она получила от Баринова по почте открытку. Он писал, что его обложили, как волка в лесу, что на кону – его карьера, что он загнан в угол и не знает, что делать. Главное, что было написано им: «Я люблю тебя. Очень люблю. Но я пока не готов ничего поменять в своей жизни».

Он мог бы и не писать ей всего этого. Соня все и так понимала. И даже когда они счастливо жили на берегу моря, она хорошо понимала, все это – временно.

И еще она была спокойна потому, что чувствовала: этот счастливый отпуск дал ей самое главное в жизни. В одну из ночей на песчаной отмели в море она почувствовала в себе зарождение новой жизни. И пусть врачи тысячу раз скажут, что это чушь собачья, что почувствовать это нельзя. Соня почувствовала. И уже в сентябре, когда она получила от Баринова открытку, она знала: у нее будет ребенок.

* * *

Баринов измучился за этот длинный отпуск. В голове были события тех двух недель, которые они с Сонечкой провели у моря. В голове роились воспоминания, а блага ради надо было проявлять интерес к семье, к жене, к сыну, наконец.

Странно, но Саня Баринов не испытывал к Илье какой-то отцовской нежности. Была гордость – «мое произведение». Были далеко идущие планы: сын командира подводной лодки и внук адмирала должен стать моряком-подводником. Было ощущение выполненного человеческого долга: родить сына каждому мужику надо – вот и родил.

И все. Наверное, в этом тоже была любовь. Вот такая уж, какая есть. Он был сух и суров. Никаких «сюси-пуси». Ну, уж извините – по-другому не умеем.

Поэтому, когда Баринов получил телеграмму со срочным вызовом из отпуска, он обрадовался. Он хотел в море, хотел в привычную обстановку, в которой ему проще было во всем разобраться – наедине с самим собой.

В Мурманске у него не было ни минуты свободного времени, чтобы встретиться с Соней: прямо к поезду подали машину, в Большом Логе заскочил на минуту домой. Вещи отпускные бросил, походные взял – и сразу на лодку.