Чтение онлайн

Миа практически светится от счастья, обувая свою пару, и даже пританцовывает, выбирая дамский розовый шар-восьмерку, чтобы я кинул за нее.

– Что на счет имен? — спрашивает она.

Раньше мы всегда подписывались музыкантами: она выбирала панк-рок певицу ранней эпохи, а я — классического музыканта. Джоан и Фредерик. Или Дебби и Людвиг.

– Выбирай ты, — отвечаю я, потому что не совсем уверен, как много из прошлого нам разрешено воскресить. Пока не вижу, что за имена она вводит. И чуть не грохаюсь в обморок. Кэт и Денни.

Увидев выражение моего лица, она смущается.

– Они тоже любили играть в боулинг, — поспешно объясняет она, второпях меняя имена на Пэт и Ленни. — А так? — интересуется она немного чересчур воодушевленно.

На две буквы менее болезненно, думаю я. Рука снова трясется, когда я подхожу к дорожке с розовым шаром «Пэт», что, возможно, объясняет, почему я сбил только восемь кеглей. Мию это не волнует. Она визжит от восторга.

– Спэа [13]

будет мой, — выкрикивает она. Затем берет себя в руки и смотрит вниз на ноги. — Спасибо, что взял мне туфли. Мило с твоей стороны.

– Нет проблем.

– Почему же никто здесь не узнает тебя? — спрашивает она.

– Зависит от обстановки и окружения.

– Может, ты тогда снимешь очки. Трудно разговаривать с тобой, когда ты в них.

Я и забыл, что они все еще на мне, и почувствовал себя глупо. Прежде всего, глупо за то, что мне приходится их надевать. Я снимаю очки.

– Так-то лучше, — произносит Миа. — Я не понимаю, почему классические музыканты считают боулинг «белой швалью» [14] . Это же так весело.

Не знаю, почему это глупое соревнование под лозунгом «Джуллиардские снобы против всех нас» порождает во мне волну бурлящего трепета, но что есть, то есть. Я сбиваю оставшиеся две кегли Мии. Она громогласно ликует.

– Так, он тебе понравился? Джуллиард? — интересуюсь я. — Оправдал он твои ожидания?

– Нет, — отвечает она, и снова я испытываю это странное чувство победы. Пока она не уточняет. — Превзошел.

– Вот как.

– Хотя поначалу все было не так гладко, я бы даже сказала — паршиво.

– Ну, это не удивительно, знаешь ли, учитывая все обстоятельства.

– В этом и заключалась главная проблема. «Учитывая все обстоятельства». Слишком уж много обстоятельств. Когда я только приехала, обстановка оказалась такой же, как и везде: люди были очень внимательны ко мне. Моя соседка по комнате была настолько внимательна, что не могла смотреть на меня без слез.

Сердобольная девица — ее я помню. Несколько недель мои звонки попадали именно на нее.

– Все мои соседки были истинными королевами драмы. Я сменила кучу сожительниц за первый год, пока, наконец, не съехала с общежития. Представляешь, я успела пожить в одиннадцати разных местах! Думаю, это своего рода рекорд.

– Рассматривай это, как практику жизни в дороге.

– А тебе нравится быть в дороге?

– Нет.

– Серьезно? А как же возможность увидеть различные страны? Я думала, ты обожаешь это.

– Все, что я вижу, это отель, место концерта и смазанная полоса сельского пейзажа за окном автобуса.

– И ты никогда не посещаешь достопримечательности?

Группа посещает. Они ходят на всевозможные персональные VIP туры, забираются в Римский Колизей до открытия и все в этом духе. Я бы тоже мог увязаться, но это означало бы — пойти вместе с ними, поэтому я каждый раз просто отсиживаюсь в отеле.

– Обычно не хватает времени, — я нагло вру. — Итак, ты говорила, что у тебя были проблемы с соседками.

– Да, — продолжает Миа. — Перегрузка сочувствия. И так было с каждым, включая преподавательский состав, который чуть ли не на цыпочках передо мной ходил, когда должно быть наоборот. На факультете есть традиция, своего рода обряд посвящения: когда ты впервые играешь с оркестром, потом получаешь раскрытый анализ своего выступления — другими словами, придирчивый разнос — прямо перед всем оркестром. Все проходили через это. Кроме меня. Будто я невидимка. Никто не осмеливался критиковать меня. И поверь мне, это не потому, что моя игра безупречна.

– Может, ты себя недооцениваешь, — говорю я и придвигаюсь ближе, чтобы посушить руки около воздуходува.

– Нет, дело не в этом. На первом курсе у нас был предмет, который назывался «Теория струнного квартета». Преподавал его профессор Лемский. Он — большая «шишка» на кафедре. Русский. Представь себе все самые дикие стереотипы о русских — это он. Противный, щупленький мужичонка. Прямо из Достоевского. Папе бы он понравился. Через несколько недель меня вызвали в его кабинет. Это считается недобрым знаком.

Так вот сидит он за своим деревянным столом, на котором полнейший беспорядок: бумаги вперемешку с нотными листами. И начинает рассказывать мне о своей семье. Евреи из Украины. Пережили погромы. Потом Вторую мировую. Затем он говорит: «У каждого в жизни бывают трудности. У каждого бывает боль. Преподаватели и дальше будут нянчиться с тобой из-за того, что ты пережила. Я, однако, придерживаюсь того мнения, что если мы продолжим в том же духе, то тебя могли бы и не спасать из той автокатастрофы, потому что мы задушим твой талант. Ты этого хочешь?»

И я не знаю, что ему ответить, поэтому просто стою там, как истукан. А затем он как заорет на меня: «Хочешь? Хочешь, чтобы мы задушили тебя?» И я умудряюсь выдавить «нет». Он говорит: «Хорошо». Потом берет свою дирижерскую палочку и взмахами выпроваживает меня.

Я уже знаю пару мест, куда бы засунул эту его палочку. Хватаю шар и с силой запускаю его по дорожке. Смачным ударом он поражает центральную кеглю, остальные разлетаются во всех направлениях, словно крошечные людишки, разбегающиеся от Годзиллы. Когда я возвращаюсь к Мии, я спокойнее.