Чтение онлайн

А в чем заключалась тогда опасность? Да в том, что Чернобыльская станция была построена не на скальном основании, как следовало бы это сделать по уму-разуму, а на песчаных грунтах. И от огромного подземного резервуара высококачественных вод питьевых кондиций ядерный реактор отделяли лишь полсотни с лишним метров песка, глины и известняка. Раскаленный реактор прошел бы сквозь них, словно нож через кусок сливочного масла, и бухнулся бы в огромный водный бассейн. Взрыв, конечно, был бы грандиозным светопреставлением, а Припяти с Днепром навечно учинился бы ядерный кирдык…

Об этой вполне реальной угрозе дальнейшему существованию и Славутича, и «матери городов русских» честно и откровенно поведал миру в 2001 году председатель химкинской районной организации «Чернобыль России» Г. А. Винокуров в своем интервью изданию Социалистической народной партии России. Именно он, опытный горняк-атомщик, бывший работник Уч-Кудукского уранового рудника в Узбекистане, руководил на разрушенном 4-м энергоблоке Чернобыльской АЭС работой большой группы специалистов «Мосинжстроя», которые в запредельных условиях радиационной опасности в самые сжатые сроки осуществили проходку 200-метрового тоннеля (шахты) и тем самым дали возможность начать затем работы по укреплению дна реактора под его активной зоной [26] .

Естественно, что после аварии стали искать «крайних» по всем направлениям – от физиков-теоретиков и создателей данного типа атомного реактора до проектировщиков и строителей станции. Закономерно возник также вопрос: а в чью это «мудрую» голову пришла шальная мысль строительства атомной станции фактически на берегу водохранилища, снабжающего столицу Украины питьевой водой, да еще и на столь непрочных грунтах? Этот же далеко не праздный вопрос стал весьма осязаемо витать в воздухе и после аварии в Волгодонске, на одном из основных объектов советского атомного машиностроения, где произошло обрушение стены предприятия. Сюда же можно «до кучи» добавить и скандал, поднятый вокруг идеи строительства Крымской АЭС в зоне тектонического разлома земной коры. Да и с Южно-Украинской и Хмельницкой АЭС тоже не все было гладко…

Картина оказалась удручающей. Заинтересованные организации и их должностные лица стали валить вину друг на друга, пытаясь решить при этом свои застарелые шкурные проблемы. Особенно ярко это проявилось в очень неприглядном эпизоде, связанном с фактической травлей и с последовавшей после этого трагической гибелью академика Легасова, но это уже отдельный серьезный разговор.

Кое-что чекистам все-таки удалось «нарыть». Было установлено, что значительная часть ведущих специалистов-проектировщиков, причастных к разработке главных конструкционных элементов промышленных зданий специального назначения, благополучно пребывают ныне за рубежом, покинув в разные годы СССР в основном по каналам эмиграции.

Занимались проработкой всех, даже самых невероятных, на первый взгляд, версий произошедших в стране катастроф советские органы госбезопасности? Занимались, конечно, да что толку?

Голова-то в государственном теле уже фактически отсутствовала, некому было важные решения принимать, некому было брать на себя лишнюю обузу и нести дополнительную моральную и политическую ответственность за происходящее в стране и вокруг нее.

Единое союзное государство вовсю рушилось по всем возможным швам и скрепам, а генсеку-президенту все происходящее внутри страны было до лампочки. Он после XIX партконференции всю внутреннюю политику страны забросил в пыльный угол и преимущественно стал, совсем как недавно до него «выдающийся защитник дела мира и социального прогресса» Никита Хрущев, дутый международный авторитет себе зарабатывать да за лаврами миротворца и почетными званиями гоняться – от нобелевского лауреата до «почетного немца».

Следует сказать прямо и недвусмысленно: Горбачев в подобных случаях всегда принимал известную позу страуса или трех обезьян на статуэтке: не слышал, не видел, не знаю, не докладывали, не информировали. Нагло врал, конечно, причем в подавляющем числе эпизодов.

Так, о нарастании напряженности в Тбилиси накануне известных тбилисских событий он был подробно информирован еще 7–8 апреля 1989 года, будучи в зарубежной поездке. На то и существовал «ССК» – совершенно секретный коммутатор, а также другие виды закрытой оперативной связи в любой точке пребывания главы государства.

И решения по сложившейся ситуации в Тбилиси принимал именно М. С. Горбачев, а не кто-то другой за него, даже если он сам и находился до конца дня 8 апреля вне Москвы. Но реагировал генсек на происходящие в Грузии события в свойственной ему манере, истинно «по-горбачевски» – не ставя собственноручной подписи в ознакомлении на доложенных ему шифротелеграммах и на иных письменных докладах силовиков, а ограничиваясь лишь устным указанием руководителю Общего отдела ЦК и чужой пометкой на них, типа: «М. С. Горбачеву доложено. В. Болдин».

Все это делалось сознательно и, скорее всего, для того, чтобы сохранить за собой возможность отмежеваться от происходящего и переложить впоследствии всю ответственность за коллегиально принятые решения по Тбилиси на Е. К. Лигачева, формально остававшегося на период отсутствия генсека «на хозяйстве» в ЦК в качестве хранителя печати № 2 (Секретариат ЦК КПСС). Ни при чем здесь был Егор Кузьмич, все указания по действиям силового блока шли напрямую от Горбачева, иначе и быть не могло!

Попутно могу сказать, что при всей своей говорливости М. С. Горбачев отнюдь не блистал остротой ума, да и полемистом он был достаточно посредственным, все больше заемными мыслями и цитатами перебивался в беседах с иностранцами.

Надо отметить, что до советско-американской встречи на Мальте (включительно) всем членам Политбюро ЦК КПСС регулярно рассылались в порядке информирования подробные записи, представлявшие собой практически стенограммы переговоров и бесед главы государства со своими зарубежными коллегами. На основе таких материалов можно было трезво и реально оценивать ситуацию, проводить углубленные анализы и строить прогнозы.

Потом подобная практика по указанию Горбачева была почему-то свернута. И поэтому достоверно судить, что же на самом деле сказал «тет-а-тет», к примеру, Михаил Горбачев Гельмуту Колю во время их знаменитой прогулки вдоль ручья в Архызе, можно было отнюдь не на строго документальной основе, а лишь базируясь на косвенной информации, поступившей из различных источников.

Так вот, на заре перестройки сотрудники разведки, читавшие эти цековские записи, в шутку бились об заклад: упомянет ли в очередной раз М. С. Горбачев в беседе с очередным иностранным гостем расхожую фразу лорда Пальмерстона о вечных союзниках и вечных интересах Англии или нет?

Или, может быть, предпочтет ей изречение весьма спорной мудрости о том, что в одну и ту же реку нельзя войти дважды? Или же просто патетически воскликнет в завершение беседы: «Дорогу осилит идущий!»?

А то вдруг что-нибудь еще более заковыристое из индийских «Вед» выцарапает (тут ему супруга изрядно помогала, благо была кандидатом философских наук) и из одной беседы в другую ни к селу, ни к городу станет эту фразу без устали поминать.

Одним словом – начетчик, любитель цитат и изречений, которые ему в изобилии готовили помощники и референты, доселе невиданный образчик природного мира, своим поведением и речёвкой напоминающий одновременно дятла, попугая и павлина.

Это не только мои наблюдения. Вот что писал бессменный помощник по внешней политике четырех генеральных секретарей Александров-Агентов в своей книге «От Коллонтай до Горбачева»:

«С приходом Горбачева к руководству сразу же хлынул поток динамических действий: совещаний, встреч, поездок в разные регионы страны и за рубеж. Но, с другой стороны, наблюдая его контакты с людьми, все больше убеждался, что внешняя открытость и благожелательная приветливость – это, скорее, привычная маска, за которой – холодный расчет. И второе. К сожалению, Горбачеву присущ очень серьезный для большого руководителя недостаток: он совершенно не умеет слушать, вернее, слышать своего собеседника, а целиком увлечен тем, что говорит сам. От Горбачева я ушел на пенсию потому, что он не имел потребности советоваться» [27] .