Чтение онлайн

Ему вспомнилось, как он с лихорадочной поспешностью принялся осушать бокал за бокалом, точно хотел утопить в вине последние поползновения сохранить добродетель. Не-много охмелев, он растрогался и принялся рассказывать про свою жизнь, жалуясь на одиночество. Он рассказал о своих страданиях, когда ему пришлось отказаться от своей единственной любви. Ей также еще не было двадцати лет, и какая она была честная, какая чистая! То обстоятельство, что она любила, другого, имело влияние на всю его дальнейшую жизнь: он потерял веру в самого себя, в любовь. Еще несколько бокалов шампанского, и, в то время как влюбленные стали все меньше стесняться его, Бурдуа почувствовал, что возрождается к новой жизни. Была забыта старая печаль, забыты несбывшиеся сентиментальные ожидания, забыта всегдашняя робость и нерешительность. Он объявил, что хочет наслаждаться жизнью, как Житрак. Тереза и Житрак, тоже немного, подвыпившие, стали подзадоривать его. Бурдуа поклялся, что отныне будет следовать примеру Житрака.

– Я хочу молодости – понимаешь, старина? И свежести, и весны! – воскликнул он. – Да здравствуют розовые бутоны!

– Браво! – крикнула Тереза.

– Знаешь, у этого толстяка двадцать тысяч ливров дохода, – сказал Житрак, обращаясь к Зон.

– О, в таком случае, у него не будет недостатка в розовых бутонах! – произнесла она.

Все трое захохотали.

– Найдите мне такой бутон! – воскликнул раскрасневшийся Бурдуа. – Клянусь вам, я никому не позволю сорвать его.

– Сколько хотите, папаша!

– В самом деле, Зон, отыщи ему маленькую приятельницу, – сказал Житрак, – ты, право, сделаешь доброе дело.

– Такую же свеженькую, хорошенькую блондиночку, как ты сама.

– Блондинок нет у меня под рукой, – задумчиво промолвила Тереза, облокотившись на плечо Житрака. – Вот если вы хотите прелестную брюнеточку… Помнишь, Луи, маленькую девушку, которая открыла тебе дверь, когда ты во второй раз пришел к нашей хозяйке? С синими глазами и курчавой головой?

– Помню, – ответил Житрак. – Она презабавная. Но сколько же ей лет? Пятнадцать?

– Пятнадцать! Да она старше меня: ей уже почти восемнадцать. Только она ужасно маленькая. Но какой успех! На улице за ней бегают все мужчины.

– Черт возьми! – проворчал Бурдуа, чувствуя странное беспокойство.

– О, не тревожься, милый толстунчик! – фамильярно заметила Тереза. – Наша Куколка не бросится на шею первому встречному, – она практична. Ей нужно именно такого, так ты.

– Куколка?

– Ну да, мы в мастерской зовем ее Куколкой… она и вправду похожа на куколку. Я даже не знаю ее имени. Вечер оканчивался в увеселительном заведении, где угощение продолжалось. В антрактах между пошлыми песенками Бурдуа выражал настойчивое желание получить подробные сведения о Куколке, и Тереза охотно сообщала их.

– Отец у нее умер, когда она была подростком, мать на содержании. Не думаю, чтобы Куколке жилось у нее хорошо, но это не мешает ей быть всегда веселой. А как она сложена! Просто чудо! Вы уж разлакомились, папаша? Потерпите немножко: завтра я приведу вам ее к половине седьмого на улицу Шерш-Миди, угол улицы Баруйер…

Спектакль был окончен. Бурдуа в открытом экипаже провожал Терезу и своего друга на улицу Могадор, где остановился Житрак. Окончательно охмелев, он при прощанье давал влюбленным самые нескромные советы и напоминал Терезе ее обещание познакомить его с Куколкой. Тереза дала торжественную клятву. Он поцеловал ее, затем Житрака, и поехал домой. Войдя в свою квартиру, он вдруг почувствовал страшную усталость, быстро лег в постель и заснул тяжелым сном, тревожимый неприятными ощущениями в возмутившемся желудке.

И вот теперь Бурдуа с удивительной отчетливостью переживал все впечатления вчерашнего вечера. Ему было немного стыдно вспоминать кое-что из сказанного им; неприятно, что он позволил себе показать свое душевное волнение; но он, по-прежнему, с острой болью чувствовал зависть к счастью Житрака. Нежно сказанные циничные слова Терезы: «Вот увидишь!» – только подстрекали его. Чистое, почти благоговейное отношение к женщине, которое он с самой юности сознательно поддерживал в душе, было навсегда изгнано из его сердца. Прежде он признавал за женщиной известную чистоту нравов, уважение к самой себе, возвышавшее ее над мужчиной; он был в этом убежден, не доискиваясь оснований, – искренняя вера не нуждается в доказательствах. Со вчерашнего дня он утратил эту веру. Женщина, действительно, не лучше мужчины, и, пожалуй, прав Житрак, уверявший, что они даже хуже. Их предполагаемое нравственное превосходство, нравственная чистота – один обман.

– Какой я был дурак! Я вовсе не знал цены жизни! – твердил Бурдуа, стуча кулаком по ручке кресла. – И сколько я упустил удобных случаев!..

Ему вспомнилась молодая деревенская девушка, смотревшая за его хозяйством, когда он жил в городе Ман. Бойкая, аппетитная, она всегда оставалась в его квартире дольше, чем было необходимо, и он, тогда молодой чиновник, возвращаясь со службы, часто еще заставал ее. Он всячески старался избегать ее: Урсула – порядочная девушка, и с его стороны было бы подло совратить ее! Кроме того ведь он сам был тогда влюблен…

«Дурак! Идиот! – думал он теперь. – Зачем я все это упустил?»

Позже, переведенный на службу в Рим, он заметил, что жена его товарища Бодуайе с удовольствием поглядывает на него; они даже обменялись несколькими горячими рукопожатиями. Это была худенькая, молчаливая женщина со жгучими глазами… И он опять старательно избегал оставаться с нею наедине!

«Дурак, дурак! Да ей только того и нужно было! У нее наверно уже был десяток любовников! Да и у той также, у невинной недотроги Урсулы… Хороша невинность у крестьянской девушки, которой уже перевалило за двадцать! Да, могу сказать, совсем даром прожил всю молодость. И для чего? Во имя принципа? Кому я этим сделал добро? Или кого спас от зла? Состарился, как болван, в умышленном незнании того, что составляет основу счастья… А теперь…»

Бурдуа встал и прошел в спальню, унылую комнату с мебелью в строгом стиле из палисандрового дерева, едва вырисовывавшуюся на фоне темно-синих обоев. Остановившись перед зеркальным шкафом, он принялся рассматривать свою наружность. Сегодня был неудачный день вследствие недоразумений с желудком; под глазами темные круги, щеки опухли, нос расцвел… Недовольный результатами осмотра, Бурдуа оглянулся на стоявшую на камине фотографическую карточку, снятую четырнадцать лет назад, в Риме, его другом Бодуайе. На ней был изображен он, тогда тридцатитрехлетний Бурдуа, уже со склонностью к полноте, но свежий и жизнерадостный.

– Глупец! – обратился он к портрету, – ничем-то ты не умел пользоваться!

Он снова подошел к зеркалу, распахнул халат, но тотчас же опять запахнул его, возмущенный видом своей не художественной фигуры, с брюшком и в одном белье. Однако он попытался пробудить в себе энергию.

«Наружность ничего не значит. Разве Житрак красив? С голой головой, тощий, как старая кляча, истасканный… А Зон любит его! Ведь Зон и в голову не пришло, что мои года и моя фигура могут не понравиться Куколке; напротив, она даже сказал: «Ей именно такого и нужно!» И она безусловно права, черт возьми! В наше время сорок семь лет – да это сама молодость! В театрах только и видишь пятидесятилетних «соблазнителей»! А я еще здоров и силен, и не такой выдохшийся, как Житрак!»

Сбросив с себя халат и проделав несколько гимнастических упражнений, Бурдуа запустил руку в еще густые волосы. «И тут еще все в порядке», – подумал он и позвал Филомену, намереваясь приняться за свой туалет.

Теперь он чувствовал себя немного лучше; очевидно чай оказал свое благотворное действие.

На этот раз Бурдуа особенно тщательно занялся своим туалетом. Накануне, отыскивая причину успехов Житрака в любви, он заметил, как красиво были пострижены немного уцелевшие у него волосы; заметил его приглаженные усы с загнутыми вверх концами и выхоленные руки.